Шаблоны Joomla 3 здесь: http://www.joomla3x.ru/joomla3-templates.html

О любви

– А, вы, что думаете о любви? – спросили мы своего учителя.

Глубокой ночью, за деревней, мы сидели парами у костра и пекли картошку.

Учитель пришел из темноты и, присев к нашему костру, протянул ладони к теплу.

– Нет, правда, что, вы, думаете о любви?, – повторила самая смелая из нас, убирая руку обнимавшего ее парня со своего плеча.

– Заспорили: есть любовь или нет любви?

– Все твердят: любовь, любовь! Какая – истинная?

Учитель не ответил. Он бросил в самый жар щепку, и мы увидели в красных отблесках его уставшее обрамленное сединой лицо, сосредоточенно смотревшее, как быстрое пламя языками охватывает дерево. "Поздно уже",– проговорил он.

Мы знали, что он пришел за нами. Деревня рано укладывалась спать. Давно погасли огни у наших подруг в общежитии. И только мы – несколько девчонок – студенток, приехавших из города помогать убирать урожай и нашедшие себе здесь новых друзей, полуночили. Спать было невмочь. Хотелось вот так, безо всякого времени, сидеть этой тихой сентябрьской ночью под этими вечно прекрасными звездами у мерцающего костра посылающего приветы далеким небесным братьям, и погружаться в ни с чем несравнимое состояние согласия с самим собою и природой. Она объяла нас просторами неба и земли, ласкала тишиной и наполняла пьянящим дыханием осени, вея прелью уложенного в стогах сена, свежестью хвойного леса, ароматом яблоневого сада, сыростью промокших полей с застоявшейся рожью; и все эти пары и запахи, смешиваясь, поднимались над костром легким дымком. Забывалось, где ты, что с тобой и оставалось одно обостренное чувство неизведанности жизни, отчего охватывала дрожь и тянуло как можно крепче прижаться к любимому другу. Было даже страшно думать, что придется вставать и расходиться в остылую темень ночи, прийти в неуютное общежитие, лечь там в смертельно холодную постель и, укрывшись с головой и сжавшись в комочек, дышать одной, согревая себя до утра, чтобы потом весь день вязать снопы льна, лопатить зерно на току или собирать в поле картошку, после которой, сколько не мой, не вымоешь грязь из под ногтей.

– Мы выспимся, – сказал кто–то из нас.

– И на работу не проспите?

– И на работу сами встанем и норму перевыполним заговорили мы приободренные. "Иван Петрович, – снова обратилась к нему самая смелая из нас, – Вы нам расскажите какую-нибудь историю из своей жизни, что–нибудь о любви. Расскажите, как вы впервые узнали, что такое любовь".

– О, это давно было.

– Расскажите, расскажите.

– Мне было тогда семь лет.

– Сколько, сколько?!

– Что вы смеетесь. Было семь лет. Был я совсем мальчик и звали меня Ваней.

– Расскажите!

– Вы действительно будете слушать?

– Будем, будем, – заверяли мы его.

– Хитрые, вам лишь бы не спать. Дело известное: молодости присуща сила, и бодрость духа пересиливает усталость. Давно картошку заложили?

– Перед вами. Ей еще с полчаса.

Учитель взял палку и, видимо, собираясь с мыслями, стал нагребать на перевернутое ведро с картошкой пылающие уголья. "Чтож, слушайте", – сказал он и начал свой рассказ.

– Мне было семь лет. Я был единственным ребенком в семье. И все лучшее, что имели отец и мать в жизни, отдавали они мне.

Много у меня было всяких вещичек. Когда я выходил во двор и хвастал пистолетами, машинами, вся детвора мне завидовала. Я довольный пыжился, важничал. Я считал себя выше ребят сверстников и командовал ими. Игрушек за просто так я никому не давал, и прозвали меня за это "жадюгой".

Я властвовал даже над родителями. Капризничал, ныл, как что они делали не по мне. А родители мне потакали: кормили с ложечки, одевали в нарядные одежды. Я был толстеньким, бегал в обновках и не берег вещи. Ни в чем мне отказа не было. И всегда вещи у меня были вперед всех и лучше всех, и меня часто дразнили "задавакой".

У моей мамы была сестра, моя тетя, жила она в другом городе. Как и все женщины, когда пришло время, она вышла замуж. Вскоре в их семье родилась девочка, назвали ее Машей. Замужество – что жребий. Тете не повезло, муж достался пьяница. Ему поперек слово не скажи. Не зря говорится: вино с бедой дружит. Была у них машина. Возвращались они из гостей и попали в аварию. Чудом осталась жива одна Маша. Взяли сиротку к себе добрые люди. А потом приехала моя мама и забрала девочку. Мои родители удочерили ее.

И вот с этого времени жизнь моя переменилась. Еще когда мама получила телеграмму и вскрикнула: "Разбились! На смерть!", – я испугался. Мама плакала, надела черное платье, платок и куда-то уехала. Папа был мрачным и не играл со мной. Я никогда не видел признаков горя: маму в черном, а папу мрачным, и от страха и тревоги тоже заплакал. Так я впервые ощутил дыхание смерти.

Я выходил во двор. Там светило и грело солнце, играли в мяч ребята, зрели яблоки на деревьях, вдали белели горы (детство мое проходило на Кавказе) и возвышался, как царь на престоле, в своей сверкающей ледяной шапке Эльбрус. Я глядел по сторонам и ни в чем не находил признаков смерти. "Вот яблоко на дереве, – рассуждал я. – Оно живое. Теперь я его сорву и съем, и оно умрет". Я съел яблоко. "Нет, это не смерть", – решил я. "Яблоко у меня в животе. Оно вкусное и мне весело. Смерть другая – она страшная".

"Может быть, смерть – это опавший листок? – думал я. – Живые – зеленые, колышутся на дереве. А этот сухой, крошится, и ветер разносит труху. Нет, это тоже не смерть. Мне ведь не страшно". От этих дум мне было тяжело. Я злился на тетю и на смерть. Они заставляли думать над жизнью, как будто я провинился перед ними. Когда же мама привезла завернутую в покрывало, похожую на куклу, девочку, я совсем растерялся. С утра до вечера с ней родители занимались. Не было от нее покоя ни днем ни ночью. Бесконечные кормления, бутылочки, пеленки, противные запахи лекарств. Она часто болела. Папа на работе. Мама всегда встревоженная. Подойду к ней. "Не приставай, Ваня. Не до тебя". Проснусь ночью. Слышу: девчонка плачет, мама ее убаюкивает, песни поет. И так мне жалко себя станет, так обидно, что меня никто не пожалеет.

Я пытался понять: что это значит – сестра?, кто это – сестра? Мама сказала, что детей покупают в магазине. В каком магазине? Я ничего не понимал. Я видел, что теперь все достается сестре.

Погремушки, куклы, платья, шоколадки. А мне – ничего. Я завидовал до слез. Возненавидел я Машу, озлобился и на родителей.

В доме мне было одиноко. Целые дни я проводил во дворе. Я обижал слабых и маленьких и дразнил соседскую собачонку. Черная, с тонким хвостом, она тявкала, поджимала хвост и пряталась от меня. Я преследовал ее, загонял за сараи и бросал в нее камни. Она визжала, а я улыбался. Взрослые меня ругали и называли "хулиганом".

День проходил за днем, а мне не легчало. Я потерял сон, аппетит, похудел. И хуже всего было то, что я не знал, когда же прекратятся мои страдания. Я вспоминал старую жизнь. Ах, как я жил – как на карусели катался! Что ни захочу, кем–то делалось и приходило мне в руки. И вот из-за какой–то девчонки все это прекратилось. Мне казалось, что жизни у меня нет. Что я есть – что меня нет. Не жизнь, не смерть, а одно существование.

Родители спрашивали меня: "Почему ты такой нелюдимый? Угрюмый, как будто камень за пазухой носишь. Весь день где–то бродишь. Посмотри на Машу: какая она красивая, веселая. Играй с ней дома. Не ходи на улицу, не хулигань. Почему не играешь с сестрой?"

Я отворачивался от родителей и бубнил: "Не хочу я сестры, не надо мне девчонки. Хочу мальчика". От этих слов папа хмурился, мама виновато улыбалась и давала мне конфету. Я не брал конфету и отстранялся от маминых рук. Мне казалось, что не теплые руки гладят мою голову, а холодные железки. Я чувствовал, что все виноваты передо мной и, чтобы загладить вину, подлизываются. Но я все-все помню и никому ничего не прощу. Я уходил в свою комнату и дулся там. Да нельзя долго дуться – лопнешь. Я выдумывал какую–нибудь игру и играл сам с собой.

Маша росла медленно. Ей исполнилось два года, она сама ходила, говорила, но все так же часто болела. Однажды ни отец, ни мать не смогли сидеть дома с нами и собрались на работу. Я оставался в доме за старшего. "Ты, присмотри, за сестрой, – наказывала мне мама. – Проснется, захочет есть – покорми ее кашей, захочет пить – дай чайку. Сам есть захочешь, ты уже большой – сам поешь".

Ушли родители. Мне сделалось тоскливо, даже жутко. Я отошел подальше от противной мне девчонки. Полистал книгу с картинками – скучно, поиграл в машинки – все равно скучно. И чем больше я старался не замечать Машу, тем больше мне хотелось глядеть на нее. Я не выдержал. Подошел к спящей, сел на стул, поставил локти на колени, уперся подбородком в ладони и впервые принялся рассматривать свою сестру.

Маша спала в кроватке и улыбалась во сне. Лицо ее было повернуто ко мне. Она была лучше меня: красивая девочка с румяными щечками, длинными ресницами, курносым носиком и красным бантом в кудрявых волосах. Но из–за чувств своих я видел другое. "Какая она маленькая, а противная", – думал я, глядя на нее. "И бант, и лицо и улыбка противные". Я вспомнил, сколько вреда претерпел от нее. "И нос крючком, и руки, как крюки, и голос у нее противный. А плачет, точно соседская собачонка тявкает. Так и ударил бы ее чем–нибудь. Маша – тяв – тяваша. Маша – растеряша!" И я начал подбирать для нее самые обидные прозвища. Наконец, это мне наскучило, и я стал думать о том, что мне всегда было приятно: какой я хороший и несчастный.

"Ваня хороший, Ваня хороший, – говорил я себе. – Я умею читать и писать, я умею плавать. У меня игрушек целый сундук. А она девчонка, что имеет? Ей похвастать нечем. Она под стол пешком ходит.

Маленькая и противная. И что со мной будет, когда она вырастет в большую и препротивную? Она не даст мне жизни, все себе захватит. Когда я вырасту, я пойду и уйду из дома. Не нужны мне ни папа, ни мама, ни сестра. Буду сам жить, один, сам для себя".

Я пошел к своим игрушкам. Но играть не мог. Только подниму в воздух самолетик, руки опускаются. Взгляд мой то и дело останавливался на спящей Маше, точно сияние от нее исходило. Мне представлялось, что она не спит, а дразнит меня. Особенно раздражал красный бант. Мне хотелось подойти и сорвать этот бант, или ущипнуть Машу за румяную щеку или ударить. Хотелось сделать ей больно. Больнее, чем мне было самому. Но я не двигался, не было сил. Я опустил голову и всхлипнул. Всхлипнул и от обиды, и от своего бессилия, и больше всего от несправедливости. Несправедливы были ко мне и папа, и мама, и сестра, и ребята во дворе, и соседская собачонка, даже собственные игрушки перестали со мной играть. Несправедлив был весь мир. Я не хотел и глядеть на этот мир. Я отворачивался от света, забивался, как паук, в угол, где темно, там и играл.

Маша проснулась и заплакала. "Затявкала", – пробурчал я и пошел к ней. Она увидела меня и заулыбалась. Я старался не глядеть на нее. Принес из кухни и поставил на прикроватный столик тарелку каши, чашку чая и две ложки, большую для каши и маленькую для чая. Сел на стул и насупился. Маша откинула одеяло и пододвинулась ко мне. Я взял большую ложку, набрал в тарелке каши и остановился, всхлипнул. "Какая несправедливость – не меня кормят, а я кормить должен". Я чувствовал себя больным и разбитым. Я испугался своей слабости, руки, как веревочки. Положил ложку и заплакал.

Маша сидела с открытым ртом и удивленно снизу вверх смотрела на меня. Я совсем смутился, сунул палец в рот, укусил его и заревел.

"А–а–а", – ревел я. "А–а–а". Пореву, посмотрю на Машу. Увижу красный бант, открытый рот, укушу палец и реву пуще прежнего.

И Маша, глядя на меня, сморщилась, надула губы и расплакалась. Долго, долго плакал я, пока вдруг не почувствовал, что слезы не льются, а я только тяну: "А–а–а, у–у". Я умолк. Болел один искусанный палец. А внутри, в душе, сделалось легко и чисто. Как вода очищает тело, так слезы очистили душу, вымыли из нее гордость, зависть и ненависть.

И Маша перестала плакать. Она двумя руками взяла большую ложку каши и к моему удивлению поднесла к моему рту. Я попробовал и съел ложку вкусной каши. После чего мне ничего не оставалось, как взять маленькую ложку, набрать каши и положить в открытый рот Маши. Она съела и снова набрала мне большую ложку – я съел. Я набрал маленькую ложку – она съела. И так мы кормили друг друга. Скоро каша кончилась. "Еще каши", – попросила Маша.

На кухне я открыл кастрюлю, наложил поварешкой в тарелку каши и остановился. Каша как будто мне говорила: "Куда ты торопишься? За что ты ее кормишь? Разве она тебе что–нибудь подарила или хорошее сделала?" Я глотал слюни и был в нерешительности. Посмотрю на кашу и слышу: "Вкусная, сладкая. Никому не давай, сам поешь". Посмотрю в сторону Маши и слышу: "Неси кашу, накорми Машу". Я так и застыл с тарелкой в руках, пораженный разговорившимися во мне голосами. Я догадался. Оказывается внутреннее существо человека не единично, а двояко: в нем есть злое и есть доброе. Первое существо было хорошо знакомое – обидчивое и завистливое. Только его я с рождения знал в себе и признавал собою. Второе существо было пока незнакомое и неродное. И от самого меня зависело, чей голос я послушаю, кого назову родным – самим собою, таким я и буду: старым – обидчивым, на всех злым, или новым – добрым. Старый голос – "Никому не давай, сам поешь" – я всегда слушал и шел по вверенному им пути. И дошел до того, что ушел от людей, потерял и силу, и радость и погрузился в самого себя, в собственное обидчивое злое существо, остался одиноким и ни на что не годным. А вымытый слезами, новый, веселый, как солнышко после дождя, голос - "Неси кашу, накорми Машу" – вызывал меня к людям, обещал и радость и силу – саму жизнь. И я послушал новый голос. Я крепко взялся за тарелку и вприпрыжку побежал к Маше.

Я не дожидался, когда она возьмет ложку, а первый взялся ее кормить. Мне было интересней кормить, чем самому есть. Маша ела кашу и весело болтала ножками. И я радовался. В моей душе нарастала новая горячая сила, которая изнутри переходила в руки, легко поднимавшие ложку,и счастливой улыбкой выходила на лицо. И эта новая духовная радость отдачи каши была сильнее и слаще той радости, когда я сам ел кашу. И новые мысли завертелись в моей голове: "Каша манная – жизнь славная. Я накормлю Машу и она вырастет здоровой. Каша – Маша – радость наша!"

Маша наелась каши, попила чаю, сказала: "Спасибо" и легла в постель. Я понес грязную посуду на кухню. Там, в кастрюле, оставалось много каши. Я съел несколько ложек, но не та была сладость, меня тянуло к сестре. Я решил поиграть с ней. Но когда вернулся, она уже отвернулась к стене и спала. Я грустный походил по комнатам, мне зевнулось раз, другой. Я прилег на свою кровать и уснул. – Спите?! – громко спросил учитель.

От неожиданности мы вздрогнули.

– Нет. Но не понятно, где же здесь любовь?

– А, вы думаете: любовь это объятия и поцелуи, – сказал он и стал смотреть в небо.

Мы подняли за ним глаза и, усмехаясь, переглянулись: что он там увидел в звездах Большой Медведицы, похожей на большой ковш, из которого мы пьем воду в полуденную жару.

– Если бы в любви все так было просто, вы не спрашивали бы меня: "Какая истинная?" – сказал он.

– Слушайте дальше. И учитель, помешав жар в костре, продолжил рассказ.

И приснился мне, маленькому Ване, великий сон. Снилось мне, что я кормлю людей. Со мной кастрюля, большая, как бочка, полная каши. Я из кастрюли, точно из себя, черпаю кашу и раздаю её в тянущиеся ко мне руки голодных людей. Люди едят досыта, говорят: "Спасибо" и отходят в сторону. И на смену сытым и веселым приходят слабые и несчастные. И чем больше я кормлю людей, тем выше я поднимаюсь над людьми, ровно в великана превращаюсь. Темные дали светлееют под моим всевозвышающимся взором и открываются мне новыми городами, полями, лесами. Чем выше я вырастаю, тем зримее я людям. Они, завидя меня, подпрыгивают от радости и бегут ко мне со всех ног, как цыплята к хозяйке. И я их кормлю, кормлю, кормлю.

Кормил я, кормил и устал. Наконец, и каша кончилась. Я присел отдохнуть. А несчастным числа нет, они подходят со всех сторон. Я вижу открытые рты, плачущие лица и сам всхлипываю. Мне жалко людей. Я чувствую, что во мне осталось много тепла, есть и жалость, и слезы. Я заглянул в кастрюлю и на моих глазах она до краев наполняется кашей. Каша дышит тем же теплом, что и моя душа. Теперь бы встать и кормить, да от усталости не могу подняться, сил нет. Каша же соблазня¬ла меня, говорила хорошо знакомым голосом: "Вкусная, сладкая. Никому не давай, сам поешь, люди подождут". Но второй душевный голос останавливал меня и говорил: "Вперед накорми людей". Я глотал слюни и был в нерешительности. Я вытянул руки и, как на весах, взвешивал голоса и не знал чей голос выбрать. Я поглядел на голодных, ждущих меня людей и понял, что силы надо искать не в них, а в самом себе. Где люди, мне виделся свет, во мне было тепло. Если соединить свет и тепло, то это и будет сила. Но свет и тепло разделены какой-то преградой. Преграда – это мое знакомое обидчивое хотение поесть сладкой каши. Кто же не охотник до каши, а тут от нее надо отказаться. Преграду можно разрушить, если сказать волшебное слово. Я его знаю, но не говорю. Мне и себя жалко, каши хочется, и людей жалко. Я заплакал, да делать нечего, путь жизни один – служение людям. "Буду кормить людей", – сказал я. При этих словах, как по волшебству, преграда рухнула и к великой радости свет и тепло слились в бурлящую горячую силу. Богатырская эта сила приятным жаром разлилась по всем моим жилам и клеточкам и подняла меня на ноги. Я встаю и продолжаю кормить людей. А сила, изнутри идущая, распирает меня, делает меня огромным и могущественным. Я уже не помещаюсь в знакомом мире. Я, как самолет, взлетаю над землею. Я лечу над полями, лесами, городами и раздаю кашу людям. Я лечу за снежные горы, синие моря–океаны и кормлю людей. Облетел всю землю и полетел выше облаков, в голубую высь – взмыл ракетой в самое небо.

И вот я плыву в космическом море. В бескрайнем небе ходят звезды. Они протягивают ко мне свои светлые лучи, похожие на руки, и я даю им кашу. Звезды едят кашу и ярче светятся. Тьма расступается передо мной. Я вижу бесчисленные звездные миры. Они манят меня и просят: "Накорми кашей! Накорми кашей!" Я лечу к ним и кормлю звезды. А остающиеся за спиной весело кричат: "Еще каши! Еще каши!" Я двумя руками беру небесный ковш, черпаю им и разбрасываю направо и налево кашу. Я не задумываюсь кому и как даю. Я гляжу во все глаза на раскрывающиеся передо мной космические дали. Они очаровывали меня. Я летел к свету – туда, где свет ночь прогонял, там виделась мне жизнь настоящая. И не было той жизни ни конца ни краю.

Звезды наелись каши и закружились вокруг меня в хороводе. Они пели: "Ваня хороший, Ваня хороший..." Песня эта, как ласка, подействовала на меня. Я остановился и огляделся. Я был центром, вокруг меня звездный мир кружился. Я сел на одну из звезд и стал кататься на космической карусели. А звезды играли огнями и пели: "Ваня хороший, славный, славный...". Я улыбался, я гордился своей силой над небесным миром. Я напыжился, заважничал. "Ваня хороший, Ваня славный, славный", – подпевал я звездам. Никогда прежде мне не было так приятно и сладостно. Я забыл про кашу и про звезды, закрыл глаза и погрузился в сладостное чувствование собственного величия. И так я забылся.

И вдруг – что такое?! Я вздрогнул, и сон продолжился. То ли от того, что я крепко спал и что–то не увидел, то ли от того, что я очень велик сделался, я ногою зацепился за что–то. "Наверное за звезду, – подумал я. – Все звезды накормлены и ярко горят, а эта одна черная – голодная. Сейчас отцеплю и накормлю". Я нагибаюсь и не пойму в чем дело. То не звезда, то за мои новые красные брючки ухватилась зубами соседская черная собачонка. "Отпусти, я тебе каши дам", - говорю я ей и поворачиваюсь за кашей. А каши нет. "Да отпусти же," – говорю я и дрыгаю ногой. Собачонка отлетает в сторону и скалится. Я ничего не понимаю. Где каша? Я ищу звезды – и звезд нет. Я оглядываюсь. Наверху, высоко в небе горят звезды, а я, оказывается, уже спустился с небес на землю, и здесь нет ни звезд, ни каши.

"Ну нет и не надо", – думаю я и говорю: "Подойди я тебе тогда поглажу". Собачонка рычит и не подходит. "Какая она глупая, злая", – думаю я и предлагаю: "Давай играть". Собачонка рычит и норовит укусить за руку. "Да ну тебя. Не хочешь и не надо". Отмахиваюсь я и отхожу от нее. Собачонка за мной. Я побежал и она не отстает, будто мы в пятнашки играем. "Догоняй, догоняй, не догонишь!", – кричу я. Мне легко бежать. Я, как великан, запросто горы перешагиваю, моря, ровно лужи, перепрыгиваю, густые леса между ног пускаю. У реки остановлюсь, водички попью, подожду, пока там собачонка моря и горы оббежит, услышу: она тявкает, меня догоняет, засмеюсь и дальше бегу.

А жизнь хороша кругом! Солнышко светит и греет, снежные горы зайчики пускают, деревья листвой шумят, птички поют. Я с солнышком ласкаюсь, нежные листочки поглаживаю, с птичками пересвистываюсь, жизни не нарадуюсь.

Но что такое?! Собачонка не отстает, все тявкает и тявкает. Я припустил от нее, ветер в ушах засвистел, а собачонка не отстает. "Вот привязалась глупенькая" – думаю я. – Все равно не догонишь!", – кричу я и смеюсь.

Бежал я, бежал и устал, надоело. Не хочется больше бежать, да надо – собачонка – то догоняет. Надо и не хочется. Мне бы заплакать от обиды, да нельзя останавливаться – собака преследует и уже не тявкает, а гавкает. И от ее злобного голодного лая не по себе мне делается. Я передергиваю плечами. "Укусит, разорвет меня". Бежать, бежать надо, а от страха и усталости, ноги, как ватные, подгибаются. Я быстрее пытаюсь ступать, а собака еще шибче. Сил у меня меньше и меньше. Я чувствую, что во мне открылось отверстие, через которое последние силы, ровно воздух из проколотого шара, легко потекли из меня. Я чувствую, что уменьшаюсь и сжимаюсь, и из большого и великого превращаюсь в прежнего мальчика Ваню. Больше я не могу летать по небу, не могу перешагивать моря и горы. Я просто бегу по дороге. Оглядываюсь – "Гав! Гав!" – огромная, похожая на волка собака гонится за мной. "Гав! Гав!" Я быстрее от нее. А сил нет, пот градом. "Гав! Гав!" Она приближается. "Клац! Клац!" Челюсти ее стукают. Я пытаюсь крикнуть, позвать на помощь, но горло перехватило. Мурашки побежали по спине. Я заметался, ищу, где спастись, и вижу сверкающие льдом и снегом горы Кавказские, вижу уходящий в небо ледяной Эльбрус. "Туда, скорее! На великана взобраться, там она не достанет!" Лед скользкий, Эльбрус высокий. Я царапаю ногтями лед, больно ломаю ногти и лезу, карабкаюсь вверх. Взобрался и не перевожу дыхание, оглядываюсь. "О ужас!" Огромная, величиной с гору, собачища разинула клыкастую пасть и бросилась на меня. Я метнулся дальше. А дальше пропасть, яма черная – пречерная, как смерть тети и мамино платье, и не видно конца черноте той. Я не удержался и с раздирающим душу криком: "Ма–а–а–а!" упал в пропасть.

Я лечу и трепещу от страха. Я вгляделся в черноту и похолодел от ужаса. На дне меня поджидали скалы и камни. Были они острые, злые, ничего никому не прощающие, каким я был когда–то. Я ищу за что бы ухватиться и спастись. Хватаю, хватаю руками черную пустоту и лечу вниз. Вот я ухватился за свои любимые игрушки: машины, пистолеты, домики, прижимаю их к груди и лечу, лечу вниз. "Не спастись", – понимаю я и выпускаю их из рук. Сжался в комок, застыл от ужаса.

И тут меня осенило! "Ведь я уже не тот. Я не тот, каким был когда–то. Я, я другой. Я, я не злой, я не гордый, я добрый. Я, я, я жалеющий, я кашей людей кормил..."

И что родилось во мне, то и спасло меня. Поверх страшных камней легла белая пелена. Я проваливаюсь в нее и дрожу, жду удара. Спиной я чувствую, что медленно погружаюсь во что-то мягкое и тёплое, как в пуховую перину, на которой сплю. Я лежу с затаенным дыханием, боюсь пошевелиться. Не верю, что спасен и во мне жизнь. Или нет во мне жизни, я умер, и что это тогда будет означать "умер, смерть?" Я хочу встать, поднять руки и не могу. "Я умер?" – спрашиваю я себя и открываю во сне глаза. "Нет, нет, я жив. Везде мрак, а наверху свет – это отверстие в пропасти. Вот какие–то головы видны – это люди заглядывают, меня ищут. Я жив, жив",- понимаю я и во всю грудь вздыхаю и не могу надышаться.

Мне хочется быть с людьми, где свет. Среди людей по банту на голове я различаю Машу. Она тоже протягивает ко мне руки и зовет и плачет. Я пытаюсь встать и не могу. Пытаюсь поднять руки, стоит мне их чуточку приподнять и я достану руки людей и они помогут мне выйти из пропасти, и не могу. " Неужели я умер? Смерть! Что это, кто это – смерть?! Или я жив? Почему же тогда не двигаюсь? Где мои силы?"– спрашиваю я себя.

И стал я вспоминать, что случилось со мной. Вспомнил, как кормил людей, как вырос в великана, как летал я к звездам, как славили меня звезды и как забылся я в этой славе. Вспомнил я, как забыл накормить собачонку, как она от обиды и голода сделалась огромной и злой и чуть не загрызла меня. Вспомнил, как убегал от нее и упал в пропасть. "Вот оказывается в чем дело, – догадался я, – если сто накормил, а одну забыл, то и остальное не в счет. Кормить надо не для себя и своего величия, а для одной, всеобщей жизни. А я, глупый, этого не знал. Если бы у меня сейчас была каша, я не успокоился бы, пока всех не накормил. "Где же мне взять кашу?", – спросил я себя и ответил: "Как где? Она ведь во мне! Поэтому–то люди и ищут меня, тянут ко мне руки. Они хотят есть. Когда я выйду на свет, не успокоюсь, пока не накормлю всех!"

И с желанием этим я родился для жизни снова. В душе моей загорелось горячее духовное чувство. Богатырская сила этого изнутри идущего чувства разливалась по всему телу и требовала выхода. И я двинулся, чтобы отдать его. Я распрямился и протянул руки, и тут же многочисленные руки людей подхватили меня и вытащили из пропасти, вывели из темноты. И я проснулся.

Я открыл глаза и испугано приподнялся на постели. Маша громко плакала. Я бросился к ней. Я прижимал ее к груди, закрывал от невидимой опасности и сам плакал. Спросонья я плохо понимал, что напугало сестру. Я боялся одного – сейчас из темноты выскочит злая собака и набросится на нас. Я встряхивал головой и всматривался в темный угол, нет ли там собаки.

Вскоре Маша перестала дрожать и плакать. Тогда и я успокоился. Я спросил: " Хочешь есть?" Маша покачала головой. "Тогда давай играть", – предложил я.

Я возил на машинах к Маше кукол, она укладывала их спать. Я строил из кубиков для кукол дом. А кормили кукол мы вместе. Мы заигрались и не услышали, как пришли родители. Мама вошла в дом первая. Она внесла сумки с покупками и остановилась в дверях. "Ваня! Маша!" – окликнула она нас.

Мы бросились к матери. "Мы играли и кашу поели. Маша меня кормила, а я ее кормил. Она большую ложку держать умеет. Я Машу научил пирамиду строить", – рассказывал я матери. Она прижимала нас к груди и тихонько плакала. "Мои, мои детки", – повторяла она и целовала в темя то сестру, то меня. Я держал Машу за руку и говорил: "Мама, не надо плакать. Не плачь, мама. Мы теперь все родные!"

С тех пор минуло много лет. Я прожил большую жизнь. И чем старше, тем чаще вспоминается детство. Думается о том, почему жизнь сложилась так, а не иначе. Вспоминается и то чувство, которое впервые родилось во мне в тот день, когда я взял ложку и накормил сестренку кашей. И отдавая свои физические силы, я узнал в себе рождение нового духовного чувства, которое сделало мое единичное существование настоящей, всеобщей жизнью.

А не будь сестры, кем бы я был, кем стал? Любителем приключений, обжорой, скрягой или хулиганом? Но никогда не почувствовал бы жизни и не жил. Маленькая Маша так и не выросла. Она умерла в детстве. Как сейчас вижу белый гробик, милый курносый носик и красный бант в волосах.

На поминках раздавали кутью – рис с изюмом. Долго я потом не мог рис в рот брать. Но короткая жизнь Маши не прошла бесследно, она передалась мне. Со временем я понял, что жизнь состоит в служении не себе, а через отдачу себя людям и миру. И силы в этом служении беспредельны и неисчерпаемы, как и тот мир, которому служишь. Любовь – отдача, ибо жизнь не продолжится иначе. Я жил и всегда чувствовал то же горячее, изнутри идущее чувство, которое узнал тогда, в далеком детстве, когда накормил человека. И это изнутри идущее чувство жизни я называю любовью.

Учитель закончил рассказ, и долгое время было тихо. Все также окружал нас шатер ночи, мерцал костер и небосвод. Мы не решались пошевелиться, сидели, крепко обнявшись, погруженные в сказочный мир его притчи. На всех нашло какое–то благоговение, это удивительное состояние слитности и величия, духовности и бестелесности. Мы были растворены в природе. Души наши выросли до таких широт, что были способны обнять весь необъятный мир неба и земли. Мы чувствовали, что весь мир – это наш дом. Даже далекое звездное небо стало родным и близким, по которому мы могли бы ходить, как по картофельному полю.

– Уснули? Мечтаете? Мечтайте, мечтайте, а я пойду. Не забудьте про картошку. Главное, не обожгитесь, – сказал учитель и поднялся.

Учитель ушел, а мы все молчали. И только лай собак, разбуженных им на краю деревни,отвлек нас. Мы зашевелились и со смехом набросились на печеную картошку. И, действительно, многие обожгли руки и губы, и все перепачкались.