Шаблоны Joomla 3 здесь: http://www.joomla3x.ru/joomla3-templates.html

Притчи - 2

1. Александр Македонский и мудрецы

              Великий завоеватель древнего мира Александр Македонский покорял Грецию. Многие города сдавались без боя и откупались деньгами; другие проявляли строптивость, и их Александр безжалостно разрушал.
         После одной битвы Александр с большой свитой осматривал развалины прежде великолепного города. Среди всеобщего разгрома и смерти он увидел человека, греющегося на солнце. "Кто это?" - спросил Александр. "Это знаменитый философ", - доложили ему приближенные. Царя поразил его нищенский вид. Александр остановился над ним и сказал: "Проси у меня, что хочешь". "Отойди в сторону - не заслоняй солнца", - сказал философ.
           "Хочешь, я восстановлю твой город?"
         "Зачем? Какой-нибудь новый Александр разрушит его вновь". "Спросите у него перечень его убытков и возвратите разграбленное добро", - приказал царь.
         "Убытков нет, - сказал царю философ. - Воспитания у меня никто не отнял, а знания и разум остались при мне".
          "Он безумен", - сказал Александр и пустил коня вскачь.
          Александр Македонский вторгся в Азию. Воины его были бесстрашны и полны завоевательского задора. Персидская империя рушилась под их натиском, как земля под напором горного потока. Сокровища персов переходили в руки македонцев.
          Александр захватил Фригию, вступил в город Гордий. "Варвары говорят, - сообщили ему приближенные, - в этом городе давно стоит колесница. У нее дышло скреплено с ярмом замысловатым узлом. Этот узел завязал один мудрец. Варвары верят: тому, кто развяжет узел, суждено стать царем всего мира".
          Александр направился на центральную площадь. Там была знаменитая колесница, дышло которой было скреплено с ярмом кизиловой корой. Узел был запутан, а концы его так хитро запрятаны, что Александр не знал, как к нему подступиться. Александр был упрям и со словами "не велика мудрость" разрубил Гордиев узел мечом.
          Когда Александр, казалось, покорил весь мир и армия его достигла берегов Инда, он провозгласил себя божеством; даже изваяния Будды наделяли его чертами.
          "Я царь царей, я повелитель вселенной. Нет мне равных ни на небе, ни на земле", - говорил он индийским мудрецам.
          Те улыбались. "Деяния царя свидетельствуют против него. Нельзя быть царем мира, оставаясь рабом своих желаний, - говорили они Александру. - Не желай ничего, и все будет твое".
          Александр был неудержим. Желания его были неутолимы. За каждой захваченной страной являлась новая земля, где он не был, и где не знали о его величии, и пока он не вступит в нее - вроде он не настоящий покоритель вселенной. И он неутомимо шел вперед. Так он подошел к царству индийского царя Таксила.
          Царство начиналось с плодородной долины. Зеленели хлеба, цвели сады, тучнели стада. Александр остановил войска и стал ожидать подхода армии царя Таксила. Он хотел разбить его на границе и хозяином войти в страну. Он простоял три дня, но битвы не было, никто не интересовал¬ся почему он здесь. И тогда Александр простер руку вперед. Фаланги пехоты с копьями наперевес пошли в долину, конница спускалась за ней. Люди работали в полях и не только не боялись пришедших, но встречали их как гостей. Александр думал, что главное сражение состоится в битве за столицу. Но ворота города были открыты. Воины в изумлении вошли в них. Жители кормили солдат и делились с ними кровом.
          Царь Таксил приветливо принял Александра. "Зачем нам воевать друг с другом, Александр? - обратился он к нему. - Разве ты собираешься отнять у нас воду и необходимые средства к жизни, ради чего только и стоит сражаться людям разумным? Всем остальным имуществом, если я богаче тебя, я охотно поделюсь с тобой; если беднее - с благодарностью приму дары от тебя".
          Александр в восхищении выслушал Таксила, протянул ему руку и сказал: "Я буду бороться с тобой благодеяниями, чтобы ты не превзошел меня своей щедростью". Он принял дары от Таксила и преподнес ему дары еще богаче.
         Долго Александр пробыл у Таксила. Он не знал, что думать: он завоевал царство Таксила или Таксил победил его своим гостеприимством. И армия его разоружилась. Воины занялись трудом, помогали жителям пахать землю, пасти скот и строить дома. И как ни уговаривал Александр воинов переправиться через Ганг и завладеть новыми землями, как ни сулил им горы сокровищ, войско не слушало его. Оно просило отдыха, заскучало по дому, семье и мирной жизни.
         Александр с болью глядел на восток, где простирались не известные ему сказочные земли. Он понимал, что он не покорил всю вселенную, она была точно бесконечна. Но он подчинился. Он повернул войско домой; ибо пусть он был царь царей, сам - Александр Непобедимый, но без своего войска он был ничто. На душе у него было муторно. Чтобы разогнать досаду, Александр тешил себя пирами и планами обустройства своей империи. Был у него в советниках индийский мудрец. Он спросил его: "Где мне поставить свою столицу?" Мудрец принес сухую баранью шкуру и бросил ее на пол. Он наступил на край, шкура вздыбилась; наступил в центр - шкура прижалась к полу.
         "Значит Вавилон!" - провозгласил Александр.
     Но Александру Македонскому не суждено было поцарствовать в своей столице, после очередной попойки он заболел и умер. Сподвижники опустили тело царя в мед и вместе с караваном, груженными богатствами повозок, повезли хоронить его в родную землю.  
         И где могила Александра, где прах его? И где могилы и прах многих Великих прежде и после него? Время, как песок - песчинка к песчинке, все засыпает. Остается лишь мудрость: "Не желай ничего и все будет твое". 

 

2. Смысл жизни

 

            Ученики спросили мудреца: "Учитель, человек смертен. Плох он или хорош, но он смертен. В чем смысл жизни человека?"
         "Великая ошибка многих людей, что они свое бытие считают жизнью", - сказал мудрец и продекламировал:

         "Есть в бытие начало и конец, 

          Не вижу смысла я в своем существовании. 

          Одна лишь жизнь - начало без конца, 

          В бессмертие мое предназначенье!"

 

3. Сила торговли

 

           Один башмачник решил переехать в другую страну.
       "Ты там разоришься", - предостерег его сосед.
       "Почему?" - спросил он.
       "Я родом из тех мест. Там люди ходят босиком и не находят в обуви нужды".
       "Ты не знаешь, в чем сила торговли, - сказал башмачник. - Я до тех пор буду показывать удобства обуви и раздаривать ее, пока не возникнет на нее спрос. И уж тогда у меня не будет соперников, и дело мое будет процветать!" 

 

4. Лучшая жизнь

 

                  Встретились два царя и давай хвалиться у кого в стране жизнь лучше.
       "У меня земля богатая", - сказал первый.
       "У меня богаче и обширнее", - сказал другой.
       "У вас, северян, больше снега, чем земли", - сказал первый.
       "А у вас, южан, одни пустыни с песком", - сказал другой.
       "Мой народ доволен, живет в городах, в высоких каменных домах".
       "Что  за  радость  жить  в  каменных  джунглях? Толи  дело у нас --простор, раздолье, дома деревянные, к человеку добрые, вошел - вышел и не надо  лазить  по лестницам".
       "У нас ласковое море, пальмы, лежишь на песочке, загораешь".
       "Ничто не сравнится с моими зелеными лесами, лугами; речки прозрачные, воздух изумрудный".
       "У меня народ финики ест".
       "А у меня блины с медом".
       "У нас все женщины красавицы и ходят в золоте".
       "Зато наши скромнее и меха носят".
       "Все равно у меня жизнь лучше!"
       "Нет, у меня!"
        И так они заспорили, так  разгорячились, что чуть не подрались. Озлобились они друг на друга, перестали видеться и разговаривать.
      Вернулись они в свои столицы, заперлись во дворцах и твердят: "У меня жизнь лучше! Ничего ему не покажу. Отгорожусь стеной. Пусть они живут сами по себе".
       И  приказали  цари  рушить  горы, рубить  леса  и  строить по границам стены. Народ забросил дела, дома и семьи; забыл, когда сытно ел, смеялся  и  мечтал; все только и занимались, что кирпичи клали. А цари такие строгости ввели, что  им не перечитъ, чуть что - стражников призывают и заставляют работать  силой.  Растут стены, цари по ним ходят и препираются: "У меня выше!"
       "Зато у меня крепче!"
       "Ах, ты так! Так я до самого неба выстрою, солнце от тебя отгорожу".
       И  поднимались  стены  выше  и  выше. Облака вокруг них густились. Вверху строили, внизу рушилось. Народ мучился, роптал. А цари убеждали: "Наша жизнь лучше  всех.  Надо  закрыться  стеной  и  тогда  недруги  не  смогут  отнять  нашу лучшую жизнь".
       И  детей  своих настроили. Бегают  они  по стенам и кричат  соседям: "У  нас лучшая жизнь!"
       "Нет у нас!"
       "Эй, вы, черномазые!"
       "А ты рыжий! Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой!"
       "У нас жизнь лучше!"
       "Нет, у нас!"
       "А ты покажи!"
       "Идите смотрите!"
       "Мы вам покажем!" — закричали цари и посадили детей под замки.
        Сменялись времена. Новые цари восходили на престолы и сходили с них, менялись   поколения.  Люди   уморились   строить   стены, позабыли   отчего поссорились их предки и зачем строили стены.  Другие дети бегали по стенам. "Эй, вы, что  там  делаете?" "Мы в мяч играем!" "Как это?!" "Приходите к нам, будем вместе играть!"
       Сделали дети дыры в стенах и стали бегать друг к другу в гости. Северяне увидели пальмы, купались в море, лакомились финиками. Южане трогали снег, надели шубы, катались с гор на санках и ели блины с медом.
        Когда дети выросли, дыры в стенах уже превратились в проемы и люди без стеснения путешествовали из страны в страну, учились разговаривать и торговать, а потом стали растаскивать стены, строить из камней дома и мостить дороги.
       Стены  исчезли. Земли, где они стояли, крестьяне распахали. Не стало границ, людей  разделяющих, земля  стала  для  всех  общим  домом, и только тогда люди обрели лучшую жизнь. 

 

5. Про белого бычка

              У хозяина был белый бычок. Отпустил он бычка со двора погулять. Бычок попал в болото, вымазался в грязи и пришел к дому.
       "Мой бычок белый, а ты черный", - сказал хозяин. И он не открыл ворота и не пустил бычка домой. 

 

6. О чувстве меры

 

1. Он так ее любил, что задушил ее в своих объятиях.
2. Он так любил плавать, что стал, как рыба, заплыл далеко в море и не выплыл обратно.
3. Оратор так долго говорил, что в конце концов потерял голос и сошел с трибуны.
4. Один человек так смеялся, так хохотал, что схватился за сердце и повалился замертво. Он умер от смеха.
5. Он так кичился своим целомудрием, что не вступил в брак, обрек себя на одиночество и не продлил своего рода.
6. Один человек так боялся смерти, что не выдержал, взял пистолет и, чтобы заглушить страх смерти, застрелил себя.
7. Некоторые люди возносятся в своей славе так высоко, что сорвавшись оттуда, падают, как камень в омут, не оставляя после себя ни слуху, ни духу. 

 

7. Садовод и саженцы

 

               Молодой садовод горевал, что саженцы у него плохо растут. Он принялся вытягивать их руками. Вернулся из сада и говорит жене: "Давай скорее есть. Устал я сегодня: помогал деревьям расти!"
       Жена поставила перед ним миску и побежала поглядеть - а саженцы уже завяли. "Господи! - всплеснула она руками. - Неужели он также собирается растить наших детей?". 

 

8. Когда жизнь человека начинается?

 

                  Ученики спросили мудреца: "Учитель, когда жизнь человека начинается: когда человек зародился или когда на свет родился?"
          "Попробуйте ответить на этот вопрос сами", - сказал учитель. Он дал ученикам по горсти зерна и велел им посеять зерно в поле.
          После прошедшего дождя он привел учеников в поле. "Что вы видите?" - спросил он. "Черное поле", - ответили ученики. "Раскопайте землю и отыщите несколько зерен, которые вы посеяли", - сказал учитель. Ученики отыскали зерна и показали их учителю. "Зерно ожило, оно дало росток и начало жить", - сказали они. "Пусть каждый оставит у себя по одному зерну с ростком, а остальные посадите так, как они были", - сказал учитель.
          Спустя три недели мудрец вновь привел учеников в поле. "Что вы видите?" - спросил он. "Зеленое поле", - сказали они. "А что стало с теми зернами с ростками, которые вы забрали с собой?" "Они засохли и погибли",- сказали ученики. "Теперь раскопайте землю и найдите зерна, которые вы посеяли", - сказал учитель.
         "Мы не нашли зерен, - сказали ученики. - Вместо зерна - корень со стеблем, который пробил землю и вышел на поверхность".
          "Вырвите, каждый, по одному растению и возьмите его с собой", -сказал учитель.
          Летом мудрец собрал учеников. "Настало время жатвы. Берите серпы и идите в поле". Когда они пришли, он спросил: "Что вы видите?" "Золотое поле", - сказали они. "А что стало с теми растениями, которые вы когда-то вырвали из земли?" - спросил учитель. "Они засохли и погибли", - сказали ученики. "Подойдите и посмотрите, что выросло из зерен, которые вы посеяли".
          "Из каждого зерна вырос колос с новыми зернами", - сказали ученики.
         "Соберите  урожай,  обмолотите, и  зерно  принесите  мне", - сказал  учитель.
Ученики принесли зерно учителю. И он сказал: "Я дал каждому по горсти, а вы вернули мне мешок - таков круг бытия растения. Теперь ответьте на свой вопрос: когда жизнь человека начинается?"
И ученики сказали: "Жизнь человека начинается, когда он зародился. И зерно жизни человека в отце его и матери его, и в земле, и в небе всех нас питающих, и отрыв корней от земли губит жизнь.  Поэтому жизнь не в единичном, а во всеобщем; когда, оплодотворившись, она начинается, но не имеет конца, а продолжается и приумножает то, что порождает эту жизнь".
          "Верно, - сказал учитель, - жизнь не в единичном, ибо единичное погибает, оно лишь бытие.  Жизнь - это частное, переходящее во всеобщее, вечное и бесконечное. И только человечеству подвластно это. Ибо человеку присущи зерна духовной жизни, которые вырастают в его сознание, плодами которого является мудрость, и мудрость эта находит путь в вечность и увлекает по этому пути все существующее. Те, которые умирают, не живут, ибо живущие бессмертны". 

 

9. Свинство

 

                    Муж и жена жили в деревне. Осенью, после сбора урожая, муж запьянствовал.
         "Допьешься, что превратишься в поросенка", - говорила ему жена.
         "Я знаю, кто я", - говорил муж и уходил к друзьям.
       Дождливым темным вечером он так напился, что еле добрался до дома. Во дворе упал, встал на четвереньки, попытался взобраться на крыльцо - не сумел; кое-как прополз по двору, вполз в хлев, где жила свинья, обнял ее, пригрелся и уснул.
         Утром хозяйка вышла из дома с корытом кормить скотину. Она вошла в хлев.
         "Ба, была свинья, а теперь у меня еще и кабанчик, - сказала она. -Пожалуйте завтракать!"
         Муж спьяна поднялся на четвереньки и глядел в корыто с помоями и отрубями. Свинья недовольно хрюкала и оттирала его от корыта. Тут муж опомнился и отшатнулся. А потом долго открещивался, что он не свинья.
          С этого дня муж прекратил пьянствовать, а жена никогда не напоминала ему о его свинстве. 

 

10. Как надо продлевать жизнь

         Отец послал сына к мудрецу учиться. Не прошло и месяца, как сын вернулся.

       "Что-то быстро закончилось твое учение", - сказал отец.
       "Учитель дал мне метлу. Надоело мне целыми днями подметать его двор".
       "А я слышал, что учитель твой мудр и даже знает, как надобно продлевать жизнь, - сказал отец. - Расскажи мне об этом".
       "Чему я мог научиться с метлой в руках?"
       "А ты припомни".
       "Слышал я, - сказал сын, - учитель говорил одному прихожанину: "Тот, кто умеет  продлевать  жизнь, похож  на  пастуха - глядит, какая  из  овец  отстает, и подгоняет ее плетью".
       "А что это значит?" - спросил отец.
       "Учитель говорил, - вспоминал сын, - был один отшельник. Жил  он в горах, питался кореньями, укреплял  свой  дух  и  постигал  тайны  мира. Дожил  он  до семидесяти лет, решил, что он святой и может передать людям открывшуюся ему истину. Спускался он в долину и, когда переходил по мосту через пропасть, он не увидел под ногами гнилого бревна, сорвался и убился. И еще жил в  городе  один гуляка. Любил он наряжаться, соблазнять женщин и проводить время в пирушках. Прожил он только сорок лет, опух и умер от медузы  на  печени. Итак, отшельник пекся  о  внутреннем -- а погубил  себя  внешне; гуляка  заботился  о внешнем -- а погубил себя внутренне", - рассказал сын.
       "Теперь я понимаю, - сказал отец, - зачем учитель дал тебе в руки метлу". 

 

11. Пропала ручка

 

           У одной ученицы в школе пропала ручка с золотым пером. Оглядела она всех в классе и подумала на своего соседа.
         Глядит она, как он на перемене по классу бродит, глазами постреливает, так и норовит что - нибудь стащить - точно, точно, он вор!
         Встретилась она с ним глазами, а он ухмыляется, глаза узит, как вор.
          Вспомнила она, что его мать на рынке приторговывает; яблоко от яблоньки недалеко падает - верно - он вор!
          Пришла она домой, стала вынимать тетради из портфеля - а ручка ее на дне лежит.
         На другой день вошла она в класс, а сосед ее уже за партой сидит, ей улыбается - и ничего похожего на вора! 

 

12. Конкурс красавиц

 

               В некоей стране проводился конкурс красавиц. Это молодой царь решил жениться и объявил: "Женой моей будет самая красивая женщина".
          Со всех земель, ото всех народов прибыли в столицу посольства со своими красавицами. Украшенные золотом, серебром, цветными тканями, они собирали толпы народа. Вход во дворец был разрешен госпожам и простолюдинкам. Выбирали красавиц сановники, ученые, художники, поэты. Один любовался белокурой, другой широкобедрой, третьего привлекали длинные ноги, четвертого ласковые улыбки. Позвали математика, и он вычислил формулу красоты. После чего они совсем запутались, ибо, что укладывалось в формулу роста, веса, окружности бедер, не нравилась сановнику по манерам поведения, или художнику по выражению глаз, или поэту по звучности голоса. Никто не мог сказать, что такое красота. И тогда на все вкусы были отобраны сорок красавиц и сам царь вышел смотреть их. Красота их была ослепительна и притягательна. Царь был смущен. Он был доволен и недоволен. Ушел в опочивальню и спал плохо. Снились ему сорок красавиц и он, как в волнах, купался в ласках их рук.
         Утром он позвал к себе мудреца, своего советника. "Что делать? Красота неописуема, она необъяснима. Выбрать одну - обидеть других. Политика - дело тонкое. Может быть бунт, кровопролитие, даже война. Изменить слову - тоже нельзя. Что делать?" - переспросил он.
Мудрец думал. Потом он сказал: "Не хранят медяки в золотом кувшине, но часто хранят золото в медной посуде. Вы же ищите облик женщины, а сокровище ее внутри. Облик женщины изменчив, как облако. А ища сокровище в форме облака, вы теряете силу его дождя, оплодотворяющего все живое и рождающее живое. Сокровище женщины во внутренней тайной силе. И раскрытие этой тайны подвластно одному мужчине. Он, муж, становится обладателем сокровища, дающему начало всему живому.
          А если так, то обладатель истинного сокровища скрывает его, и из скромности таит его в себе. Эти же сорок красавиц, при всех ОГОЛЯЮЩИЕ свои тела ради царской короны, не достойны внимания.
      Ищите, царь, свое сокровище там, где этого можно меньше всего ожидать. Сокровище нетленно и прекрасно, красота же приходяща и бывает безобразна. Седлайте коня, смените царское платье на одежду простолюдина и пускайтесь в путь, ибо великие тайны открываются низменным людям".
     "А что же делать с этими красавицами?" - спросил царь.
      "Не будем обижать их, - сказал мудрец. - Устроим пир. Пусть народ любуется красавицами. Они принесли с собой золото, всякого рода украшения и они совратили людей, сделали их идолопоклонниками. Пусть поэты воспевают их, художники пишут их тела, портные выставляют их наряды в витринах. Красота украшает нашу жизнь и веселит сердце, но не будем вносить ее в храм, ибо в храме место сокровищу". 

 

13. Землетрясение

 

 

              В некой стране жил богатей. Деньги делал он на том, что строил дома из песка. Красил песок под цвет камня, и люди без страха селились в его домах. Он построил целый город и думал, что так будет вечно.
     Но сотряслась земля своим сотрясением. Богатей был в отъезде и, когда вернулся, вместо города были руины, а спасшиеся люди бродили, как безумные собаки.
       Он пришел к своему дому. Но и его дом был разрушен. И семья, и все дети, и все добро похоронены были под развалинами. Он разорвал одежды, упал на колени, бился головой о землю, и люди, пришедшие убить его, не посмели тронуть его. Из сострадания кто-то отломил ему кусок хлеба и дал одеяло.
       Говорят, с тех пор дома там строят только из некрашеного камня. 

 

14. В поисках вечной жизни

 

              Одному царю сообщили, что в дальней стране живет мудрец, который знает путь к бессмертию.  Царь послал к нему посла. Посол проявил нерадивость и приехал к мудрецу уже тогда, когда тот умер.
       Разгневанный царь приказал казнить посла. Посол оправдывался: "Государь, ничто не печалит людей так сильно, как смерть. И ничто не влечет людей так сильно, как вечная жизнь. А этот мудрец сам утратил жизнь - как же он мог научить бессмертию?!"
       Царь задумался и велел освободить посла. Посол ходил по дворцу и всем говорил: "Мудрец учил бессмертию, а сам умер!"
       На приеме у царя был знаменитый мореплаватель, губернатор заморских земель. Он сказал: "Вы не правы. Бывает человек знает средство, но не может им воспользоваться. Так было с моим отцом. Он знал, где находятся сокровища, но умер в нищете".
       "Я был ребенком,- рассказал он, - когда мой отец, капитан каравеллы, отплыл в поисках пути в Индию. Ему открылись сказочные земли, и он возвращался домой с полным трюмом сокровищ. В пути его настигла буря, и шторм выбросил корабль на необитаемый остров. В живых остался отец и несколько матросов. Пока волны не разбили корабль в щепки, им удалось перетащить на берег часть припасов и сокровища. Несколько лет они ждали прихода хоть какого-нибудь парусника, но тщетно. Потом, они соорудили плот и вверили свои судьбы волнам океана. Течение отнесло их не на родной север, а к экватору. Отчаяние овладело ими. Жажда, голод и акулы губили моряков. Спасли их пираты. А пираты не те люди, которым следует говорить о сокровищах. Отцу удалось сбежать от них. И добрался он до родины через долгих двенадцать лет. Кредиторы обступили его. Больной, разбитый, он рассказывал им о сказочных землях за океаном, о своих сокровищах. Но они смеялись над ним.  Пришлось продать землю, дом, ютиться в хижине и питаться рыбой. Униженный, он плел сети и вечерами рассказывал мне и брату о скалистом острове с сосной на утесе, о пещере с сокровищами, рисовал карту, где мог находиться этот остров. Мой старший брат не верил этому: "Существует ли этот остров и есть ли там сокровища? Отец наш стар и рассказывает нам сказки, чтобы утешить нас".
       Я же полжизни потратил на поиски тех сокровищ и я нашел тот остров с сосной на утесе, ту пещеру. Я стал богат, заимел флот и проложил путь моего отца в заморские земли. Так смею ли я говорить: знал, где сокрыты сокровища, а умер в нищете".
       Слышал этот рассказ и царь, и опять задумался. Потом повелел позвать посла. "Поезжай на родину мудреца, - приказал он, - и найди там его учеников. Пригласи их ко мне. Может быть, они сохранили в себе знания своего учителя". 

 

15. Сомнения учеников

 

          Ученики спросили мудреца: "Учитель, ты дал нам книги и мы узнали, что поиск бессмертия бессмысленен. Бессмертия нет, нет и вечных истин. Мы полны сомнений?"
       "Для овладения мудростью необходима не слепая вера, а встреча с соблазнами и умение преодолевать их," - сказал мудрец. "Вы путаете существование с жизнью. Вчера мы были на кладбище - в этом городе мертвых и не по книгам, а в действительности видели, что человек смертен. Видели могилы, видели как предано было земле тело человека. Бытие человека имеет начало и имеет конец. Но жизнь, тем и отлична от существования, что она имеет начало, но не имеет конца. Человек живущий есть сын человечества. Человечество имеет начало и стремится к вечности. В стремлении этом оно открывает для себя вечные истины, утверждая которые, оно обретает бессмертие. Каждый из нас может участвовать в этом. Познавайте истину, удаляйтесь от греха, почитайте отца и мать, трудитесь, идите путем жизни, творите добро, проявляйте милосердие, любовь, целомудрие и продолжайте род свой - утверждая эти истины, вы вместе со всем человечеством обретаете бессмертие. Ибо тленно тело, но не деяния и дух наш", - сказал мудрец и развеял сомнения учеников. 

 

16. Зеркало

 

            Был странный человек. Был он большой хулитель и ругатель. На что не положит глаз свой - сперва очернит, оскорбит, плакать заставит, а потом улыбается, за дело принимается да еще в друзья напрашивается. А человек он был нужный людям, умелый - мог и дом построить и часы починить. Да кому нужны золотые руки такого человека! Лучше жить на скалистой горе в покое, чем со злым соседом в плодородной долине. Спешили люди отселиться от него.
       Однажды утром проснулся он, глаза чуть приоткрыл, а уже смотрит к чему придраться. Муха летела - обругал, зажужжала - по стеклу размазал. Еще больше злоба накипела. Выскочил он на улицу - никого, бежала одна собака - и та шарахнулась от него. Вернулся он в дом, ходит, как разъяренный лев в клетке, не знает на кого наброситься. Остановился он перед зеркалом, увидел в нем перекошенное злобой лицо человека и давай ругать его, поносить. Руками машет, пена изо рта лезет. Выпустил он ярость из себя, на душе полегчало, слезы выступили.
       Взял он в руки топор, вышел во двор и принялся из бревен всякие диковинные вещи делать. И так день за днем: с утра в доме ругань, до вечера в округе стук топора - строил он терема, ажурные мосты, мастерил карусели.
       Первыми пришли к нему дети. Заговорили с ним - он молчит, слушает; его просят - он делает.  Качаются они вверх-вниз на качелях; садятся на оленей, коней, слоников и крутятся без устали. И пошел слух по земле, что переродился человек. Люди потянулись к нему - кто за советом, кто за помощью. И никто не знал о том, что этот человек родился к жизни от того, что прежде, чем выйти к людям, он смотрит на себя в зеркало. 

 

17. Рай

 

                Один царь решил создать на земле рай. "Потратим на это двадцать лет, но зато будем жить в раю".
     Землю поделил он на две части. В одной части он оставил тех людей, которые верили в этот рай, другую часть он огородил колючей проволокой и отправил туда людей, которые не хотели строить этот рай.
       Прошло двадцать лет. Поглядел он, а рая все нет. "Это от того, что враги мои мешают мне строить этот рай". И он стал выискивать таких людей и отправлять их за колючею проволоку, и заставлять их там работать силой на пользу своего рая.
       Через двадцать лет он увидел, что рай готов и живет он в нем один, а весь остальной народ под надзором его прислужников трудится для дела его рая за колючей проволокой.
         Царь был удовлетворен и вел себя, как бог, сотворивший рай. И были в этом раю и дворцы с куполами, уходящими в небо, и сады с вожделенными плодами, и звери и птицы, не боявшиеся рук человека, и жили дети царя, как перволюди, не знавшие ни добра, ни зла - ни пахали, ни сеяли, а хлеб ели. И все, кто бывал в этом раю, боготворили царя. "Люди почитают меня, как божество. Но если суждено мне умереть, то после моей смерти, - написал царь в завещании, - снимите колючую проволоку, и пусть все люди придут в рай и живут в нем".
       И когда это случилось, и границы рая были открыты и народ заполнил его, то рая не стало. Ибо рай этот существовал только от того, что рядом был ад за колючей проволокой. 

 

18. Остров

 

              Есть в океане земля. Она пустынна. Когда-то ее населяли люди, были дома, поля, города. Но появились в этой земле пророки, которые указывали на звезды и говорили: Земля наша - это маленький остров в океане пустоты, и где-то там, за океаном, есть другая, большая земля, где только и возможна лучшая жизнь. Пророки звали за собой народ, они говорили, что ими открыт путь жизни, и люди поверили им. Люди бросили свою землю, покинули святыни, созданные предками, построили корабль и отправились в путь. Пророки стояли на корме, ветер надувал паруса и все с надеждой смотрели вдаль. Вперед вела их вера, и в ней находили они силы и утешение.
       Когда же наступило время и люди прибыли туда, куда плыли, и огляделись, то увидели, что они никуда не пришли: вместо жизни - все также пустота океана. Они поплыли дальше и дальше, но не могли преодолеть пустоты. Силы истрачены, годы ушли, но нет ни лучшей земли, ни своего дома, ни семьи, ни собственной судьбы - что жили, что не жили, что были, что не были - прах один.
       Проклятие на этих людях! Они обезумели, били кормчих, искали путь вперед-назад, разрушили корабль, схватились за обломки и попытались спастись поодиночке. Их всех поглотила пучина пустоты. 

 

19. Смута

 

          Царь спросил мудреца: " Царство мое в смуте. Даже на пиру мне неспокойно. Вчера всю ночь не спал и думал: видимо, не умею управлять государством. Что делать?"
       "Мне никогда не доводилось слышать, чтобы царство тех, кто умеет управлять собой, было в смуте или сами правители были в смуте, а в государстве царил порядок. Таким образом корень в нас самих", - сказал мудрец. 

 

20. Три вопроса

 

              Ученики задали мудрецу три вопроса:
       "Учитель, какое свойство у человека самое дурное?"
       "Гордыня, - сказал мудрец. - Ибо она разъединяет и губит всех людей".
       "Учитель, какая страсть у человека самая сильная? Стремление к богатству, к славе, к власти?"
       "Власть, -- сказал  мудрец. Ибо власть дает  и  славу, и богатство, и власть не подвластна возрасту."
       "Учитель, жизнь человека недолга, впереди  его  ждет смерть; что в человеке самое ценное?"
       "Мудрость, -- сказал  мудрец. --  Мудрость  нетленна,  она  безгранична.  Она служит человечеству и не умирает после смерти человека, ибо принадлежит всему миру и ведет человечество по пути вечности". 

 

21. Набожный ученик

 

              Ученик пришел к мудрецу. "Учитель, - сказал он, я достиг совершенства. Я стал набожным человеком". И он пропел гимн: "Молюсь, думаю о боге и люблю его во все мгновения дня!"
       Учитель в это время помогал крестьянину чинить плуг. Он сказал: "Это только начало твоего совершенства. Крестьянин более тебя набожен и предан богу".
       "Как же это может быть? - сказал ученик, - ведь крестьянин весь день в трудах и вспоминает бога только утром и вечером".
       "Я поверю в твою набожность, - сказал мудрец, - если ты во имя господа пронесешь по городу полную чашу с маслом и не прольешь при этом ни одной капли".
       Ученик взял чашу и целый день обходил город. Когда он вернулся, мудрец спросил: "Сколько раз ты подумал о боге?"
       "Как же я мог думать о нем, когда я был занят только тем, чтобы не пролить капли масла".
       "Вот и крестьянин, - сказал мудрец, - служит господу целый день и советуется с ним только утром и вечером".
       После этого случая набожный ученик изменил свою жизнь. И многие слышали от него новый гимн: "Господи, я служу тебе весь день и сверяю свой путь с тобой утром и вечером!" 

 

22. Как правильно разговаривать с людьми

 

                           Ученик спросил мудреца: "Учитель, как правильно разговаривать с  людьми?"
       Мудрец сказал: "Вам надо набраться опыта, овладеть мудростью, и тогда вас не обманут одежды, саны и телесные формы. Мудрец подобен доброму хозяину, который нажил дом, детей, скотину, птицу.  Хозяин знает пищу каждого: перед детьми он ставит хлеб и молоко, перед друзьями мясо и вино, скотине дает овес и траву, собакам - кости и потроха. Так и мудрец знает душу каждого и каждой душе находит нужные слова".
       "Учитель, а какими словами лучше всего передавать людям свою веру и опыт?" - спросили ученики.
       Мудрец ответил: "Нравоучения мало помогают. Поэты во все времена восхваляли правду и добродетель. Сделались их слушатели от этого добродетельными и правдивыми? Какую бы силу не имело слово, оно не совершенно. То, что человек делает для других людей, - является действительным проводником его верований и опыта. Поэтому пример, дело, служение всегда выше молитвы и всякого красноречия." 

 

23. Молодёжь

 

          Раньше молодежи не было. Были взрослые и были дети. Взрослые трудились, дети помощничали и так перенимали дело отцов.
     Потом труд разделился, он превратился в работу, и дети стали учиться отдельно от труда взрослых.
         Хорошо это или плохо, но взрослые начали замечать, что дети растут на них непохожими. "Что-то мы не то делаем, - заговорили они. - Все спуталось. Парни отрастили косы, девчонки надели брюки, без ведома женятся, дерзят, митингуют, называют себя какой-то молодежью, требуют каких-то прав.          Так они распояшутся, заявят: отцы нам не нужны! Что это? Или мы власть потеряли или на них кнута не найдем? Мы сами знаем, что им надо и чего не надо. Не их забота права искать. Пусть подольше учатся - поумнее будут".
       И принялись взрослые разгонять молодых людей, хватать непокорных, силой усаживать их за парты, обрезать парням волосы и надевать девушкам платья. Молодежь разбегалась в страхе, забивалась в подворотни, замыкалась по домам.
       Шли годы. Собрались опять взрослые. "Что-то мы не то делаем, -заговорили они. - Учатся дети, учатся и дураками вырастают. Ничего толком не умеют. Мы их кормим, одеваем, за руки по жизни водим - и никакой благодарности. Они сторонятся нас, глухи к нашим идеалам. Чем ближе мы к ним, тем дальше они отдаляются. Какой - то мираж! Давайте позовем детей, подростков, всю эту молодежь, и поговорим откровенно: "Что они хотят, чего им не хватает?"
       Откликнулась молодежь, пришли дети, подростки. Заговорили они, и точно ливень хлынул:
       "Вы обманываете нас!"
       "Учите одному, а в жизни другое!"
       "Говорите: мир, а сами копите оружие!"
    "По--вашему: любовь, справедливость -- а откуда тогда бедность, вражда, нищета?!"
         "Мы не верим вам!"
       "Мы сами хотим строить свою жизнь!" "Мы хотим свое жилье!" "Мы хотим свою одежду, свою музыку!" "Мы хотим, хотим, хотим...!"
       Схватились взрослые за головы, заткнули уши. "Хорошо, хорошо. Пусть будет по-вашему".
       И как весной после оплодотворяющего дождя оживает природа, так ожила молодежь. Рождались их объединения и кооперативы, открывались их театры и магазины, поднимались их флаги фестивалей и универсиад, и везде создавались клубы. Каких только не было: и любителей бега, и велосипеда, и балета, и футбола, и театра и кока-колы. Дух захватывало от музыки, не закрывались двери в рок клубах. И были в них свои объединения: и фолк, и блюз, и брейк и металл, а в тех еще свои группы и подгруппы: металл американский, металл русский. И в каждой подгруппе свои звезды, свои песни, свои моды, свои манеры. Кто бритый - кто потлатый, кто одетый - кто раздетый, кто в металле - кто босиком. И не заметили молодые люди, как разделились и распределились, как перепробовали запретное и недоступное, и насытились, успокоились, остались наедине с самими собою. И стало им тоскливо и не о чем говорить. И пропало у них слово "Мы" и наскучили им клубы. И самым сладостным для многих сделался сон, сон со сновидениями.
       Взрослые заволновались. "Что-то мы не то делаем, - заговорили они. - Прежде было хлопотно, нынче совсем худо. Кто растет? Какие-то старики! Скучны, сонны, всем довольны. Будто век прожили и помирать собрались. Уж не больны ли они? Надо идти к молодежи, собирать их и что-то делать".
       Собралась молодежь. Все молчат. "Почему молчим?" "И так все ясно."
       "Все, что вы хотели, мы вам дали?" "Дали".
       "Может быть вы еще чего-то хотите?" "Хотим. Хотим того, чего у Вас самих нет." "Непонятно?"
       И встал тогда парень в рабочей робе и сказал: "Я с друзьями строю город. Когда начнется война и взорвутся бомбы, они убьют меня, разрушат мой город. Чему радоваться? К чему стремиться? Я хочу жить, работать, любить. Я хочу мира!" - закричал он и протянул руки.
       И взял его руку лохматый юноша в очках. "Университет нас всех сдружил, - сказал он, - белых, черных, цветных. Я за дружбу и за мир". И студент скрепил свои слова рукопожатием с рабочим.
       И присоединилась к ним девушка с голубем в руках. "Я с вами, я за мир", - сказала она и пустила голубя в небо.
       И окружили их атлеты в разноцветных майках. Они взялись за руки и сплели пять разноцветных колец. Спорт и мир были не разделимы.
       И порвали свои повестки призывники-солдаты. Вместо винтовок они взяли гитары. "Дайте миру шанс, - запели они. - Зачем убивать, когда можно любить".
       И поднимались другие и говорили: "И я хочу мира. И я хочу мира и любви. И я за мир. И я ...". "Мир. Мы хотим мира. Мы все за мир!" - кричали они и брались за руки. "Дети разных народов, мы мечтою о мире живем", - запели они песню. И становилась их песня о мире гимном молодежи всего мира.
       "Мы за мир!" Они вышли на улицы. "Мы за мир! - призывали они. - Идите к нам, берите наши руки. Мы за мир! Пойдемте вместе, в наши ряды, друзья! "Они пошли по городам, странам и континентам. "Мы за мир! "И не было для них границ ни государственных, ни возрастных. "Мы за мир! "И шли в их колоннах и взрослые, и старики, и дети. "Мы за мир! "Шли и русские, и американцы, и индийцы, и европейцы, и японцы, и африканцы. "Мы за мир!" Шли социалисты, утописты, республиканцы, демократы, христиане, мусульмане, атеисты, буддисты, рабочие, домохозяйки, и фермеры и врачи.
       "Мы за мир! " И там, где они шли, наступали мир, любовь и справедливость; там расцветала и плодоносила земля.
       "Мы за мир!" И с этих пор молодежь перестала быть детьми и стала великой, преобразующей нашу жизнь силой. 

 

24. Чей грех тяжелее

 

            Молодой царь взошел на престол. "Устроим пир на весь мир! -провозгласил он. - Пусть народ увидит величие царя и могущество державы".
       "Повелитель, народ в полях. Весной один день год кормит",-сказали ему советники.
       "Не велик грех крестьянину попировать за моим столом", - сказал царь и собрался на охоту.
       На охоте царю удалось подстрелить оленя. Олень был ранен и спасался в чаще леса. Царь преследовал его и заблудился. Он потерял из вида оленя и своих слуг. Долго он блуждал по лесу, пока конь не вывел его на простор.
       Поглядел царь налево, поглядел направо - дороги не было, впереди поле и крестьянин землю пашет. Вспахал крестьянин землю подошел к царю, снял шапку.
       "Покажи мне дорогу во дворец и сам ступай за мной", - сказал царь.
       "Государю надобно проехать по краю поля, объехать лес, повернуть на закат солнца - там и будет дорога. А поле оставить весной я не могу - грех это", - сказал крестьянин.
       "Какой же у тебя простого человека может быть грех?" - спросил царь и приказал: "Веди меня".
       Повел крестьянин царя, вывел на дорогу, тут и слуги подъехали. Пригласил царь крестьянина во дворец. "Грех мне пировать весной", - говорил крестьянин.
       "Да какой грех у тебя? Это у меня грех, так уж грех - царский", - сказал царь; и слуги царя взяли крестьянина под руки.
       И пошел пир, день, второй, третий. Порывается крестьянин домой. "Грех мне. Надобно хлеб сеять". "Я грешу, так у меня царский грех, грех великий. А у тебя, простого маленького человека что за грех? - говорил царь. - Налейте ему вина - пусть веселится и забудет о своих заботах".
       И так прогуляли царь и крестьянин всю весну. Вернулся" крестьянин на свое поле, бросил семена в сухую землю. Но не взошли зерна, и птицы расклевали их. Осенью не было хлеба, настал голод в стране, ослабела держава, напали на нее недруги и разграбили ее.
       Царь был ранен и спасся в лесу. Там же он встретил крестьянина. Вышли они из леса, поглядели на разрушенные города, сожженные деревни, пришли к полю, сели на краю и думают: " Так чей грех тяжелее?" 

 

25. Три брата

 

                      Живут на свете три брата. Был жив отец, была жива мать и хорошо им жилось: была земля, дом и доброе хозяйство.
     Умерли родители. Остались братья сиротами. Посмотрели они на смерть, постояли на краю могилы, поплакали. Пришли домой и задумались: "Что делать?"
         Один брат подумал: "Что толку землю пахать, добро наживать, когда впереди человека ждет смерть? Надо искать спасение от смерти".
      Второй брат подумал: "Надо быть дураком, чтобы землю пахать да смерти дожидаться. Нажитое добро в могилу не положишь. Буду гулять, веселиться, а там видно будет".
         Третий брат вспомнил материнскую ласку, вспомнил, как отец учил его косу в руках держать. Взмахнул он косой и решил: "Смерти бояться - жить не стоит". И принялся он землю пахать и хлеб растить.
       Так они и живут. Один брат ходит по миру и ищет спасение от смерти; когда устает, садится, подпирает лоб рукой, и не сходит печаль с его лица. Другой брат смеется, пляшет и песни поет. "Эх, пить, гулять будем, а смерть придет - помирать будем!"
       Третий брат живет, землю благородит, да братьев своих и весь род людской кормит. 

 

26. Жениться или не жениться

 

       Юноша спросил мудреца: "Жениться мне или нет?" "Делай, что хочешь, - ответил мудрец, - лишь бы это не было твоей конечной целью". И добавил: "Одни люди живут физической, другие - духовной жизнью. Многие могут физической, но редко духовной; ибо одни открывают путь в вечность, а другие исполняют его". 

 

27. Мудрец и разбойник

 

           Мудрец шел в горах один. Он спешил оказать помощь семейству пастуха. На узкой тропе его приметил разбойник. В этом месте он грабил прохожих и думал, что разбогатеет. Разбойник приготовил нож и притаился. Когда до ушей разбойника дошел шум камней под ногами, он выскочил из-за валуна. Мудрец стоял в двух шагах от него и смотрел ему в лицо. Глаза их встретились, и разбойник остановился. Он побледнел и руки у него задрожали.
       "Что смутило тебя, человек?" - спросил мудрец.
       "Я чуть не убил тебя", - сказал разбойник.
       "А почему не убил?"
       "Не знаю", - сказал разбойник и бросился на колени к ногам мудреца.
       "Пойдем со мной, - сказал мудрец, - и я научу тебя жить".
       Мудрец и разбойник пришли к пастуху. Они выходили его больную жену и детей, помогли обустроить овчарню. Пастух не знал, как их благодарить. "Я могу расплатиться с вами только овцами", - говорил он.
       Мудрец выбрал несколько маток, овец, баранов. Он оставил их бывшему разбойнику. И тот тоже стал пастухом. На прощание мудрец сказал ему: "Есть законы жизни. Один из них такой: тот, кто отнимает, приобретает бедность, и от бедности этой зло; тот, кто отдает, творит богатство, и от богатства этого добро". 

 

28. Две зимы

 

Зима чудесная.

Чудесна зима!--
Тихая, белая, мягкая.
Снегом укутана земля,
И спит природа под пушистым покрывалом.
Один добрый мороз
Гуляет по просторам:
Звенит бубенцами, дышит паром,
Щиплет уши, красит нос.
Душа тянется к теплу 
И согретая у домашнего очага, 
Отдыхает в ожидании прихода 
Света нового рождества.

Зима страшная.

Ой, есть страшная зима!
Когда всю ночь вой вьюги заунывный, -
Наутро снег колючий, мороз трескучий!
Дух замирает в теле и дрожит от ужаса:
Не дай бог умереть в такую пору,
Уйти в белое безмолвие,
Лечь там в стылую могилу
И слышать, как по крышке гроба,
Стучат комья промерзшей земли -
Где нет ни жизни, ни смерти,
А лишь вечный, холодный покой. 

 

29. Весна

 

       И опять пришла весна! -
       Это благословенное время года,
       Когда души людские
       Открываются хлынувшему с неба
       Теплому лучезарному свету,
       Цветущей красоте земли
       И вечной всепобеждающей любви. 

 

30. Запах родины и золото чужбины

 

              Старик-паломник посещал святые места. В далеком Стамбуле он встретил земляков - шестерых молодых людей. Они несли на плечах тяжелые тюки с товаром. Они узнали старца, опустили тюки на землю и стояли, отдувались, отлипляли рубахи от тела.
       "Дети мои, как ваше здоровье? Что вы здесь делаете?" - спросил их старик.
       "Мы таскаем товары из страны в страну и так зарабатываем себе на жизнь".
     "Вижу, труд ваш нелегок. Но, видно, хлеб этой земли сладок, вы для этого исходили десятки стран и переплыли море?"
      "Хлеб здешний горек. Дороги политы нашим потом, а все равно живем мы плохо, никак не разбогатеем".
       "Так стоит ли топтать пыль чужих дорог, ради горького хлеба чужбины? Земли ваших отцов пустуют. Возвращайтесь домой. Пашите землю, смешивайте с ней свой пот и она одарит вас пахучим хлебом. И этот запах Родины будет вам дороже золота чужбины". 

 

31. Замужество

 

                 Одной девушке пристало выходить замуж.
       И было у нее два жениха. На одной стороне реки стоял дом богача, и за богача она могла выйти замуж. На другой стороне реки был дом бедняка, и за бедняка она могла выйти замуж. Первый жених был непригляден, второй жених был хорош. Не могла она выбрать с кем ей обручиться. Пришла она к родителям и спросила: "Можно я выйду замуж за бедного, а к богатому буду ходить обедать?" 

 

32. Капустка (Русская народная сказка)

 

 

          Жили-были дед да баба. Посадили они в огороде капусту. Выросла капуста кочанистая,  широколистная,  собрать   урожай   силушки  маловато.  Стали   они просить беде пособить козу: "Козочка, добренькая, собери в огороде капустку на щи  да  солку.  Приедут  гости,  дети  и  внучата,  угостим  их   щами,    накормим пирогами, дадут нам денежку, поедем на базар, купим тебе красный сарафан да  у купца  Егора  возьмем  сапожки  новые. Будешь  весело  гулять, подружкам   нос утирать!"
       Коза  деду  и  бабе  отвечает: "Одной  собирать -- быстро  уставать.  Просите помощи у петуха". Стали просить беде пособить петуха: "Петушок-удалок, помоги козочке  собрать  в  огороде  капустку  на  щи  да  солку.  Приедут  гости,  дети  и внучата,  угостим  их щами, накормим  пирогами, дадут  нам  денежку, поедем  на базар, купим  козочке  красный  сарафан  да  у  купца  Егора  возьмем ей сапожки новые, а  для   петушка   полный   жбан   зерна.  Будешь  весело  ходить,  курочек дразнить!"
       Петух  деду  и  бабе  говорит: "Вдвоем собирать -- быстро  уставать. Просите помощи у кота". Стали  просить  беде  пособить  кота: "Котик-мурлотик,  помоги козочке  и  петушку собрать в огороде  капустку  на  щи да солку. Приедут гости, дети да внучата, угостим их щами, накормим пирогами, дадут нам денежку, поедем на базар, купим козочке красный сарафан да  у  купца  Егора возьмем ей сапожки новые; для петушка--полный жбан зерна; а  тебе, котичек, будет сметанки горшок да шерсти клубок.  Будешь весело играть, мышек пугать!"
       Взялись коза, петух и кот работать в огороде, идут и разговоры ведут:
       "Ме-ме, ко-ко, мур-мур.
       Деду и бабе
       Соберем капустки.
       Гостям - щи, соленье,
       Нам - подарки и веселье.
       Чу, чу, чу?
       Бубенцы звенят-
       Это гости едут,
       На телегах скрежут,
       Всем подарки везут и нам дадут.  
       Стала козочка капустку  рожками подрывать, петушок сечь да метать, котик в кучки катать. Дед  капустку  рубил, баба в бочки клала, солью  присыпала. Славна работа, когда дружба да охота!
       Понаехали гости, дети и внучата, угощали их щами, кормили  пирогами. На их дары пир на все дворы! И я там бывал, горячие щи хлебал, кота по шерстке гладил, с петухом песни горланил, а с козой в красном сарафане мы три дня плясали да все новые сапоги стоптали. 

 

33. Лепёшка

 

               В стародавние времена один царь разгневался на крестьянина. Крестьянин не платил ему налоги. Платили налоги все: купцы, кузнецы, плотники, гончары. Один крестьянин - землепашец отказывался и каждый раз присылал царю хлебную лепешку.
       Царь сидел на троне в своем дворце и наблюдал, как сгорбившиеся слуги носили в кладовые тяжелые сундуки. Перед царем они останавливались, казначей откидывал крышку и царь жмурился от блеска золота. Наклоном головы он показывал, чтобы подходили другие. Когда сложившийся пополам слуга протянул царю поднос с лепешкой, он пихнул поднос ногой. "Мне надо вести войны, строить дороги, возводить храмы, а он мне вместо денег присылает хлебную лепешку?! - закричал царь и вскочил с трона. - Казнить его! Четвертовать! Бросить на съедение псам!"
       Было послано за начальником стражи и велено: "Доставить крестьянина самого или его голову".
         Прошел день, пришла ночь, но стража не возвращалась. Царь был недоволен. Он не ложился спать, ходил по дворцу с мраморными колоннами, державшими свод с нарисованным небом, богами и парящими ангелами. Он не мог успокоиться и придумать, как покарать непокорного. "Казнить-казнить! Землю отобрать - отобрать! Отрубить ему руки, чтобы он больше не мог свой плуг в руках держать-держать!" - Эхом разносились по дворцу его крики.
       Когда же царь лег спать и уснул, к нему пришел сон. Снилось ему, что он во главе своего войска скачет к крестьянину. Его любимый конь едва касался земли, черный, расшитый золотом плащ пластался за спиной, как крылья, и царю казалось, что он орлом летит над землею. За царем спешила свита, знаменосцы и двигались воины в железных доспехах. На вершине холма царь остановился.  Внизу лежала равнина. На востоке, откуда подходило его войско, вставало солнце и освещало серую безжизненную степь. В середине этой безоглядной равнины чернело прямоугольное поле вспаханной земли. Там хозяйничал крестьянин. Он ходил с плугом и ряд за рядом отваливал от серой степи пласты черной земли. Поле крестьянина разбухало на глазах. Царь простер руку и пальцем указал на крестьянина. Войско пришло в движение. Крестьянин завидел спускавшихся к нему воинов, поднял к небу руки, помолился, поклонился земле-матери и вышел к ним навстречу на край поля.  Захотели воины его взять, а он не дается. Вытащили воины мечи, пошли на крестьянина, а он достал из-за пазухи щит и стоит, от поля не отходит. Бьются мечи о щит и ломаются, пускают воины стрелы - они от щита отскакивают. Умаялись воины, выбились из сил, попадали на землю.
       Посылает царь свежих и свежих воинов, но все та же картина: бьются мечи и стрелы о щит крестьянина и падают обессилевшие воины на землю. Огляделся царь: остался он один на один с землепашцем. За¬скрипел царь зубами, схватил копье наперевес и дал коню шпоры под бока. Все ближе и ближе к нему крестьянин, сейчас царь его, как хлебный сноп, пронзит и поднимет на дыбы.  Но, как солнце, сверкнул щит крестьянина, ослепил коня и пролетел он мимо. Повернул царь коня, да заржал слепой конь, вздыбился, сбросил седока. Поднялся царь, вытащил меч. И встретились они лицом к лицу: царь с мечом, крестьянин со щитом. Началась битва. Ударяется меч о щит - искры летят. Царь заходит слева и справа, норовит зарубить, заколоть крестьянина, тот только щит подставляет.  Размахнулся царь еще раз и еще раз ударил, и сел на землю, сил лишился. Подошел к нему крестьянин, положил ему на колени свой щит, вправил свою холщовую рубаху под сыромяжный ремень и пошел дальше землю пахать. Глядит ему царь в след и не поймет, чем победил его крестьянин. Не иначе как волшебством каким. Повертел царь в руках его щит - да это не щит вовсе, а хлебная лепешка! Перевернул и зажмурился, как от слепящего солнца, точно в руках он держал чистый слиток золота. Перевернул - нет, обычная лепешка. Разломил - пахнет хлебом. Откусил, пожевал - вкусный, солоноватый от пота крестьянского. Съел царь хлебнул лепешку и силы вернулись к нему. Встал он и видит: все воины его едят хлеб, и поднимаются, кланяются крестьянину в пояс и идут на вершину холма, где белеет царский шатер. Отряхнулся царь, поправил свое одеяние с драгоценностями, подозвал коня, вскочил на него и въехал на вершину. Позади его под знаменами собралось войско. Впереди, вся равнина была заполнена черным прямоугольным полем вспаханной земли. В центре поля белым зернышком был виден крестьянин, сеявший хлеб.
       Посеял крестьянин хлеб, поднял к небу руки, помолился, поклонился земле-матери и ушел с поля. Небо нахмурилось, озарилось молниями, загромыхало, и пошел дождь. И земля ожила - черное поле зазеленело.
       Царь смотрел на это чудо и молчал. Под дождем он стал похожим на большую мокрую курицу. Мокло его войско и ждало команды, а царь стоял и не знал, что делать?
       И тут царь проснулся. В окна его спальни по прежнему смотрела ночь, но царь больше не спал. Он мыслил, что означает этот посланный ему Всевышним сон.
       Наутро глашатаи спешили во все стороны его государства с новым указом царя: на вечные времена освободить крестьянина-землепашца от всех налогов. 

 

34. Двадцать лет спустя

 

       - Наконец-то осознали, что учеба и труд единый процесс. Вот что значит перестройка! Все видение мира изменилось и вместо бумаг и слов на первое место выдвигается дело.
      Вспоминаю, как меня учили: впервые завод показали на четвертом курсе! Ведь, если вдуматься, по случайности я здесь и все могло быть много раз иначе.
      Так заговорил Николай Петрович, известный конструктор, среди нас, своих молодых сотрудников, во время обеденного перерыва, взволнованный чтением газеты опубликовавшей проект перестройки Высшего образования в России.
      - Да что, Вы? У Вас природный талант. Вы от Бога конструктор. А трудолюбие Ваше... .
      - Перестаньте, перестаньте нахваливать! - прикрикнул он.
      - Талант.Трудолюбие. С этим не рождаются. Наши институты по своей организации и направленности на конечные результаты настолько далеки от реального труда и нужд производства, что способны существовать своей обособленной жизнью, «в самих себе», и поэтому не столько развивают эти таланты и трудолюбие у студенчества, сколько гасят их инициативу и развращают молодежь. У меня такое впечатление, что выжили и выживают единицы. А большая часть, не будем скрывать, выходит оттуда робкая, чахлая, бездеятельная, с растраченными силами и неразвитыми умениями, точно растения без цвета и плодов.
      - Николай Петрович, Вы больно критически настроены. Мы тоже прошли высшую школу и знаем, что там много хорошего.
      - Хорошего много. Беда в другом: что школа сама по себе, производство само по себе. Одно это развращает. Как говорил великий Райкин: "Забудьте, чему вас учили в школе, вы поступили в институт; забудьте, чему вас учили в институте, вы пришли на завод". Ведь почему у нашего коллектива успехи, почему о нас пишут в газетах? Потому что мы работаем на стыке науки и производства, у нас научно-производственное объединение и нацелены мы на конечный результат. До идеала нам далеко. Но даже таких коллективов пока единицы. Представьте, один на тысячу! Это сколько всего надо перестроить в управлении, в организации, в кадрах, в самой деятельности и, главное, в психологии, что даст потом потенциал в науке и далее в производстве, и во всей жизни людей. Процесс этот длительный, и его надо ускорять. И если не критиковать, не очищаться, не рисковать, создавая новое, а благодушничать, как прежде: "Конечно, реформы нужны. Но давайте делать это основательно, не торопясь: создадим комиссии, изучим обстановку, составим планы...", мы упустим время, обложимся бумагами и не проведем никакой перестройки. Нет, нужны смелость, напор, усилия и еще раз усилия.
      - Николай Петрович, чай остывает.
      - Простите, простите. Я действительно разошелся, как на собрании. Перерыв - дело святое. Давайте чай пить. Что вы такие мрачные? Устаете? Много работы в последнее время? - спрашивал он, окидывая каждого из нас своим быстрым цепким взглядом.
      - С Вами не соскучишься. Вы заражаете своей энергией. Чувствуем, что заняты настоящим делом. И каждый раз это настолько ново и неожиданно, что мы гордимся Вами и собой тоже.
      - Что ж взаимно, взаимно. Чай чудесный. Только не "заражаю", корень у этого слова не очень хороший. А вы знаете, - продолжал он, никак не успокаиваясь и ставя недопитую чашку на блюдце, я когда-то был совсем другой человек. Сейчас и вспоминать об этом неловко.
      - Когда же это было?
      - В студенчестве. В студенчестве я был очень веселым юношей. Днем сидел на лекциях и плохо понимал, чему меня учат. Ждал я только вечера, когда мы собирались компанией, все в джинсах, пили вино, играли на гитарах, слушали до умопомрачения свой любимый рок и танцевали, танцевали. И лучше этой жизни я ничего не мог представить. И так я проучился три года.
      - Не может быть! Вы нам об этом ничего не рассказывали. Мы всегда думали, что Вы были "паинькой", золотой медалист, и со школы, если не с детского сада, ваши фотографии красовались на досках почета.
      - Это уж потом вокруг меня ореол создался. А если бы вы увидели меня в то время, среди той золотой молодежи, то я думаю, вы бы меня не признали.
      - Так что же за переворот произошел с Вами? Как вы стали конструктором?!
      - Переворот происходит в один день. Да предшествуют ему годы бестолковой жизни. Двадцать лет прошло, а помню будто было вчера.
      - Вы, бы нам рассказали. А то зря заинтересовали, мы теперь работать не сможем.
      - Так уж не сможете?
      - Не сможем.
      - Было это в шестидесятых годах, - начал Николай Петрович, и глаза его загорелись тем характерным для него внутренним огнем, когда ему открывались новые идеи и он радовался поскорее передать их нам.
      - Был я молод, недурен, живота тогда не было и в помине, и усов не носил, с большими способностями, как учителя говорили, одевался по моде. Этакий повеса, абсолютно не способный к труду, а школой и институтом отодвинутый от него на неопределенное время, и вследствие этого глупый и самонадеянный, что стал сознавать гораздо позже. Вышел я из школы с золотой медалью и открылись передо мной многочисленные дороги нового для меня мира. Я выбрал свою и поступил в институт. Учеба давалась легко. И после учебников у меня оставалось много времени на то, чтобы разглядеть тот взрослый мир, в который я вошел и определить: "Кто я, что я, каков мир вокруг меня и каково мое место в этом мире". Легкость жизни, свобода после узких рамок школы и отпада необходимости во всем отчитываться родителям, обилие знакомств и новых впечатлений кружили голову. Жизнь виделась в веселии, общении и удовольствии. И в этом убеждении поддерживали меня родители, баловавшие деньгами. Отец мой был ответственным работником, делал вид, что я не существую. Хотя внутренне он переживал за меня, больше, правда, беспокоясь, чтобы я по молодости не скомпрометировал его; мы с ним редко виделись. Баловала меня мать. Давая деньги, она слезно просила, чтобы я ради бога, то есть ради отца, не сделал ничего дурного.
      Был я молод, и был я юношей своего времени, конца шестидесятых годов... .
      Здесь Николай Петрович остановился, передыхая и задумываясь.
      - Так что же было в конце шестидесятых? - спросил кто-то из нас нетерпеливо.
      - А было то, - и он вновь с присущей ему энергией продолжал рассказывать, - что молодежь не очень ладила со стариками. Это были годы протеста молодежи. Трудно сказать, против чего мы протестовали. Молодежь всегда чистым взором видит жизнь, которую взрослые не видят, погруженные с головой в работу, и не все в этой жизни ее устраивает. Мода на протест пришла не из-за рубежа, как это представляли (мол, дурное оттуда, а дурное заразительно). Америка была погружена во вьетнамскую авантюру, и американским парням не хотелось умирать за ложные идеалы империализма, видящего в свободном устремлении народов происки Советов; в Сорбоне студенты сооружали баррикады и бились за свои права с обнаглевшими французскими буржуа; даже в далеком Китае юнцы хунвейбины громили старую партийную гвардию. Мир был обеспокоен близостью атомной катастрофы, несправедливостью распределения материальных благ, вековой забитостью африканцев, политиканством, лживостью семейных отношений, расхождением слов с делами. И нам, молодежи, казалось, что взрослые для решения этих проблем не хотят и палец о палец ударить. Но что мы могли сделать? Средства производства не под нашим управлением, большая политика в руках стариков, и они как шли по давно накатанным путям, так никуда и не сворачивали. А что этот путь ведет не к всеобщему благоденствию, единению и удовлетворению потребностей, как они уверяли, причмокивая, с телеэкранов, а к чему-то страшному, чего мы, может быть, не осознавали, но чувствовали жадно впитывающими малейшие оттенки жизни своими еще не набившими оскомины душами.
      Наивно думать, что уже тогда мы хотели перестройки и понимали, что это такое. Мы только чувствовали, что мир и вместе с миром каждый из нас движется как-то не так. Но как и куда мы не представляли.
      Молодежи на западе было легче. Антагонизм наяву ненавидишь войну - демонстрация. Ущемляют в правах - забастовка. Но и там их быстро затюкали. Нам же, в своей социалистической стране, было разобраться труднее. Вроде бы по теории все было верно. Все принадлежит народу, каждый является хозяином, свобода, равноправие, в восьмидесятых годах придет коммунизм. И в то же время какой-то дух лжи и апатии ощущался нами. Точно все ходили по кругу, а делали вид, что идут вперед. Говорить при всех об этом было непринято. "Это не вашего ума дело, - поучали нас. - Путь наш правилен, успехи очевидны, и ваше дело идти за старшими". И возникало у нас страшное отчуждение от взрослых.
      Дома, в семье, мне было не легче. Я удивлялся отцу. Деятельный человек, он угасал на глазах. Придя домой и надев пижаму, он выплескивал накопившееся раздражение: "Деды наши говорили правду, а мы только поддакиваем! Реформы захлебнулись. Бумаги, бумаги. Инициатива не нужна, ценится исполнительность. Бюрократия погубит страну, превратимся в страну дураков". "Наш критиканчик, - успокаивала его мать. - Побереги сердце. Что тебе больше всех надо? Коммунизм сам сделается".
      "Дура!" - говорил он, хлопал дверью и замыкался в своей комнате. Мать была озабочена налаживанием связей с нужными людьми и созданием комфорта. "Сейчас так трудно жить без знакомств, - оправдывалась она передо мною, - без блата ничего не достанешь. Даже тебе пришлось кое в чем помочь при поступлении в институт". Слушать ежедневно эти разговоры и советы, с кем дружить, в чем ходить, было скучно и противно. Нет, я любил родителей, но я,с детства воспринимавший их слова и истины на веру, перестал понимать их; я перестал верить в их идеалы. И в таком видении мира я был не одинок. Многие сверстники видели тоже: как слагались в нашем равноправном обществе условности чинопочитания, бюрократизма и блата. Сами же мы, не имея ничего и живя за счет родителей, воспитанные в отрыве от труда и не способные к деятельности, не могли изменить сущность подобной жизни и стали жить сами по себе, создавая свой круг, разукрашивая его в понятные нам формы жизни, что и оформилось в пассивный протест против жизни взрослых и выразилось это в появлении движения хиппи со своими стремлениями к открытости, к простоте, к всеобщей любви, со своей культурой, модой, роком.
      И больше не обманывали меня речи людей, поднимавшихся на трибуны и говоривших лозунгами. Я хорошо знал их натуру: говорить одно, а делать другое. И что бы они ни говорили, я понимал их сущность: предпочитать спокойствие и комфорт борьбе с превратностями жизни. В конечном итоге они жили для себя, для своего удовольствия, видя в этом высший смысл, чему способствовало появление товаров массового потребления - телевизоров, машин, мягкой мебели. А чтобы не видеть противоречий и не мучила их совесть, задурманивались - кто вином, кто накопительством, кто нарядами, кто зрелищами, стремлением к власти, сексом. То есть, в сущности, это были те же хиппи. Еще хуже, чем хиппи! И эта поразительная, обывательская философия, как зараза, заполнила головы многих людей.       А хиппи, как бельмо, лезли на глаза. Они доводили все это до крайности, до абсурда. Сами того не подозре¬вая, высмеивали это существование.
      Не знаю, бывали ли вы в Ленинграде, где прошли мое детство и молодость. По моему нет чудесного города основанного Петром на берегах Невы у Финского залива; этого города русского возрождения, воспринявшего по морю приплывшую европейскую культуру сопряженную с широтой раздольев России и величием русского духа.
      Когда бываешь в подобных городах или где-нибудь в Италии, Германии, невольно возникает чувство бесценности жизни, бесценности творений Леонардо, Рафаэля, Баха, Моцарта или создателей этого лика Петербурга - Растрелли и Росси. Издали: открытость неба, незыблемость и суровость; вблизи: мощь, изящество, великолепие.
      В каждом городе молодежь собирается в самом поэтическом месте. В Питере это Невский проспект. Собирались мы обычно на углу Невского и Садовой, у "Гостиного двора". Одевались, сейчас нельзя без смеха вспомнить, в затертые джинсы, почему-то короткие и узкие, из под которых выглядывали голые ноги, свитер с чужого плеча, на пиджаках или куртках большие круглые значки с надписью "Love" или изображение любимого ансамбля "Битлз" или "Роллинг".
      Улыбаетесь. Да это сегодня о "Битлз" говорят, как о классике. Мой племянник рассказывает, что даже в школе классные часы посвящают их музыке. А тогда одно слово "Битлз" - означало дикость, вроде нехорошего слова Популяризировать их музыку признавалось тоже, что плодить хулиганов, призывать в нашей стране к беспорядкам или открытой порнографии. Всех этих Битлов, Роллингов боялись, как пожара в лесу. Старались делать вид, что это характерно для дикого Запада, что этого у нас нет, а если есть, то не замечали, лишь бы это не шокировало окружающих. Но, когда у парней появились космы до плеч, эти непонятные слова на майках, у девушек--мини-юбки и ярко раскрашенные лица, и главное, пренебрежение к родителям и своя манера жизни, терпению пришел конец. Начались гонения, пошли запреты. Но было поздно. Береста загорелась и было ее не потушить. Взрослые же своими действиями, как всегда глупыми и неуклюжими, типа обрезания волос у парней и недопущением девушек в джинсах на занятия, только сильнее раздували пламя.
      Приедешь на Невский, сядешь на парапете, где повыше, и открывается пред тобой презабавное зрелище. Весь мир прибывающий в гости является здесь во всей свой красе. Чего только не повидал Невский проспект? Покачиваясь, течет река людская. И вдруг движение остановилось. Что такое? Все точно остолбенели. Забыты богатые магазины "Гостиный" и "Пассаж" , затмиты архитектура Растрелли и Казанского собора. Все взоры- на девушку в мини. Плоская фигура, распущенные волосы, коротенькое трапецией платье, открывающее до ягодиц длинные ноги на высоких каблуках. В руках у нее ничего не было, она просто шла. Откуда и куда? Из какой страны ее прибило к невским берегам? С нашей ли она планеты? Она плыла, как неземное существо. От устремленных взоров она стала бестелесной и прозрачной, точно уже сгорела голубым пламенем.
      Мужчины были ошеломлены открытостью форм, возросла аварийность на дорогах. Женщины кипели волнением будущих изменений в мире и в самих себе. Для них, неподготовленных к подобным крутым поворотам, выросших на вареньях и сдобных булочках и похожих на раскормленных куриц, мини означало самоубийство. Раздались угрозы, плевки, сотрясался кулаками воздух, но самоубийств не было. Все втайне занялись гимнастикой, увлеклись диетой, и по прошествии нескольких месяцев весь Невский оделся в мини-юбки. Происходило даже что-то похожее на соревнование: у кого короче.       От обилия голых ног рябило в глазах. И тогда мы одели своих подружек в джинсы. И на долгие годы их голубой цвет стал символом, нас объединяющим.
      Здесь, на Невском, я нашел себе друзей. Знакомились мы запросто, как дети: "Меня зовут Петя. А тебя? - Маша. - Давай играть", - и вот они уже роятся в песочке. Так знакомились и мы. И кто ты, откуда, чей сын, ничего не значило. Материальное презиралось. Никто не спрашивал, почему он здесь. Это было больное место. Этого не трогали. Ну что можно было сказать о юноше, который узнает, что его любимый отец отправлял ни за что ни про что людей в исправительные лагеря, откуда не многие возвращались. Или о девушке, которая, повзрослев, понимает, что колбасу и мясо, которыми ее кормили с малолетства, ее мать ворует на мясокомбинате. Прежде она этого не знала, но когда узнала: могла ли она есть, не поперхнувшись, или оставаться в доме?, и как должна была относиться к матери, выслушивая ее отговорки: "Все носят, дочка!"
      Молодежь была самая разная. В основном дети приличных родителей. Одним словом те, кто сознавал противоречие школьного словесного воспитания с реалиями жизни и не хотел существовать в порочном кругу взрослых. Мир взрослых отвергался и создавался свой, со своими мировоззрениями, ритуалами, страстями, где не надо было лгать и кривить душой. И присоединялись к нам те, кто уходил от скуки, от надоедливой опеки родителей и кого привлекала необычность наших поступков. Внешне казалось, что мы старались делать все наоборот и вызывающе назло взрослым: вместо аккуратной прически - висящие космы, вместо костюма с галстуком - затертые джинсы, вместо слушания симфоний - бренчание на гитаре, вместо домашнего уюта - ночевки на грязном полу. "С жиру бесятся!" - так писали и в газетах.
      Жили мы коммуной, человек десять-двенадцать парней и девушек. Я порой неделями не появлялся дома.
            - Да как же Вы учились? На что Вы жили?
      - Учился легко. Спасали меня цепкая память и основательная школьная подготовка. Я закончил математическую школу и что для некоторых было кошмаром - сопромат, для меня хватало двух бессонных ночей и зачет в кармане.
      Потом стало трудно. Если честно, то учебу забросил. И из великого пирога знаний выхватывал кусочки.
      Жилось еще легче. Был среди нас сын дипломата. Родителей его никогда не было, и мы без стеснения располагались в их большой квартире. О деньгах, о пище не задумывались. Есть - есть, нет и не надо. Сегодня кормил один, завтра деньги были у другого. Всем делились и это выручало нас. Здоровье не загублено, зубы целы, желудки - металл переварят. В одежде я не нуждался: "дипломат" подарил мне джинсовый костюм, я как влез в него, так и не снимал. Волосы мы не стригли, еда простая, кооперативов не выдумали, сигареты и вино по нынешним ценам копейки. Жизнь была дешевая. Те же джинсы пятнадцать-двадцатъ рублей, и если какой-то моряк просил двадцать два, на него смотрели, как на крохобора. Это потом, когда возникла всеобщая мода на атрибутику хиппи, цены пошли лавиной, расцвела фарцовка.
      - Не может быть, так дешево?
      - Вы пожалуйста, не перебивайте. Иначе я не успею добраться до главного.
      - Молчим, молчим и слушаем.
      - Был я молод и были у меня увлечения, свойственные молодости. Познаваемый мир казался неисчерпаем, вызывая бесконечное удивление. Первая моя любовь - был город. Я мог часами без дела слоняться по городу, по его проспектам, каналам, садам; сидеть на гранитной набережной и любоваться широким размахом водной глади Невы, изящными мостами, парадной цепью домов на противоположенном берегу; пройти по брусчатке под темными казематами Петропавловской крепости, лечь там у реки на мелкий песочек и, вслушиваясь в плеск волн, глядеть на торжественную красоту стрелки Васильевского острова, великодержавную мощь Зимнего дворца, золотой купол Исаакия и плывущие в голубом небе облака. Любил эти бесконечные моросящие дожди, навевающие истому грусти и поэзии; любил войти в снующий людьми и пышущий жаром радости Невский проспект, в котором я приучился жить, как рыба в воде.
      Я любил жизнь, людей, друзей, была у меня и девушка. Звали ее Аней. Сказать, что она была красива, значит ничего не сказать. Тонкая, хрупкая, милая. Но главная ее прелесть была не в фигуре, не в ее волосах, которые кудрявились, отчего они при ее легком шаге и на балтийском ветру извивались точно змейки, а в улыбке и в выражении глаз. Не помню цвета их: голубые ли, карие?      Помню исходящий из них глубинный трепет души, когда чистота и наивность боятся соприкоснуться с еще неведомыми таинствами жизни. Трудно, как бы вам передать это чувство, с чем сравнить. Вы, когда-нибудь видели жеребенка, резвящегося в чистом поле? Помню, был в деревне: вдали темный лес, восходящее солнце, зеленый луг и на нем жеребенок. Вы очарованы, вы идете к нему; вам хочется прыгать, бегать вместе с ним; он играет, не подпускает и вдруг замер, и вы подходите. Он косится на вас большим глазом и вы, боясь спугнуть, дотрагиваетесь и гладите его бархатистую шерсть. И чувствуете под рукой его внутреннюю дрожь; чувствуете, что внутри он весь трепещет, каждая жилка, каждая клеточка, и этот трепет, как током, переходит в вас, и весь мир при этом становится ярче, светлее, нежнее, роднее и вы уже не вы, а существо, способное лишь на одно добро и готовое защитить от всего зла и это поле, обрамленное лесом, и это чистое небо с золотым солнцем, и самого жеребенка , доверившегося вашим рукам. О, этот дивный девичий трепет и куда ж он исчезает с годами!?
      Все это завораживало, околдовывало. Неудивительно, что я бывал в нее влюблен до безумия.      Сижу на лекциях, закрою глаза и вижу, как она, смущаясь, набегает в мои объятия и я обнимаю это нежное, трепещущее создание и кружу, кружу, прижимаясь к горячей бархатистой щеке. (Я не целовал ее долгое время. Мне казалось от поцелуя что-то изменится, и мы понимали и ценили это друг в друге.) Открою глаза и вместо лектора на кафедре вижу и слышу ее. Какое-то наваждение! Какая уж тут учеба!
      Невский полон красавицами. Но, чтобы жить нашей жизнью, надо было быть поистине ребенком, свободным от предрассудков и условностей, иметь необыкновенную подвижность, игривость, готовность в любую минуту сорваться с места и куда-то ехать, и петь, и танцевать, быть любимой и любить, быть самоотверженной, преданной и всепрощающей и оставаться целомудренной.
      Что вы улыбаетесь? Вы думаете, что если, мы жили коммуной, то у нас было все общее, в том числе и девушки? Нет, начинали мы как братья и сестры. Я сам был не развращен, мне и в голову не приходило, что-либо дурное. Ее падение сразу бы приводило к цепной реакции: если с одним, то почему не с другим, с третьим? Не скрою, попадали и в наш круг развратные девицы, но, разглядев нашу жизнь, они больше двух дней не задерживались и куда-то исчезали.
      Брак, семья, дети - это было что-то недосягаемое и святое. То и наша жизнь были взаимоисключительны. Там появлялись труд, ответственность, обязанности, что было незнакомым и далеким, чем-то божественным, что мы признавали, но понять не могли. Мы жили, как жили, не углубляясь и не задумываясь, куда это все приведет. Долго это не могло продолжаться. Противоречия нарастали. И я заметил, что уже через год началось разложение нравов, что неизбежно при убеждении, что живешь сам по себе. Нынче уже школьницы пишут, не стесняясь, в газеты, что с четырнадцати лет живут половой жизнью, не боятся случайных связей и мамы не запугают их даже спидом. Пусть спид, пусть смерть, но они не могут лишить себя подобных удовольствий.
      С Аней я виделся каждый день. Однажды я даже как-то глупо познакомился с ее отцом. Тогда многие родители разыскивали своих отпрысков в толпах обросших хиппи.
      Был конец мая, чудесное время, когда зацветает сирень, в садах поселяются соловьи и приходят белые ночи, наполняющие город сказочным светом, а жителей детской радостью. Мы гуляли все ночи. Спать ложились утром. Иногда ехали в институт и умудрялись даже учиться. Чаще же прогуливали, отсыпались, после обеда собирались на Невском, и бесшабашное веселое расположение духа не покидало нас.
      В один из таких дней мы всей командой сидели на парапете подземного перехода и грелись на солнце. Неподалеку, у газетного киоска, остановился мужчина. Мы привыкли, что нас разглядывают, и не обращали на него внимания. Когда я пошел позвонить, он последовал за мной. "Молодой человек, - обратился он ко мне, - извините, мне надо с Вами поговорить". Я замедлил шаг. "Я вижу, Вы друг Ани. Я ее отец". Я остановился и удивился: как они похожи. Он был высокого роста, сутуловатый мужчина средних лет. Доброе лицо и те же кудри, улыбка, те же любимые мной в его дочери глаза пристально смотрели на меня; и в то же время что-то виноватое и жалкое было в его лице и в фигуре, одетой в серый костюм. Мы сели на лавочку.
      Он заговорил о своей любви к дочери: что он по специальности инженер, что у него большая семья, что он не может обеспечить должное существование и вынужден, пойти в рабочие, чтобы зарабатывать на жизнь. "Аня стыдится меня, - рассказывал он. - Она говорит, что не понимает меня: как я, интеллигентный человек с духовными запросам, перешел в рабочие; не понимает эту жизнь; что у нас за страна, когда инженер не может прокормить семью и вынужден стучать молотом, чтобы прилично зарабатывать". Поэтому она ушла из дома. Ушла, чтобы мне было легче. Но разве легче, когда душа не на месте? Как я понимаю вас. Вы просто игнорируете эту жизнь, пытаетесь выдумать что-то свое. Но я же не могу бросить семью, отрастить волосы и бродить с вами. У меня трое детей, их надо кормить. Главное быть честным".
      Я слушал его, видел его руки с тонкими пальцами и черным кровяным ногтем на безымянце и тоже не понимал.
      "Я принес денег, - продолжал он. - Я верю, что Аня дурного не совершает. Но я мужчина. Я понимаю, если она без денег, значит она живет за чей-то счет и как-то расплачивается. У меня она не возьмет. Возьмите деньги. Передайте, пожалуйста".
      " Нет, нет! Деньги у нас есть", - сказал я и поспешно ушел от него. Он меня проводил с таким страданием на лице, которое бывает у человека, измученного зубной болью.
      Когда я вернулся, он стоял перед дочерью и пытался насильно засунуть деньги в карманы ее джинсов. Джинсы в обтяжку, деньги не лезли. Аня вскочила, деньги посыпались, разлетелись на ветру: трешки, пятерки. Он, согнувшись, собирал деньги под ногами прохожих. Многие подбирали и отдавали ему. Милиционер издали наблюдал. Вся наша команда, как стая вспуганных птиц, поднялась и разлетелась. И долго мы с Аней в тот вечер, взявшись за руки, бродили по городу и чему-то смеялись. Когда же останавливались, находила такая грусть, как будто на сердце кошки скребли, что не решались посмотреть в лицо друг друга, и все шли и шли, не знаю куда. О, как глупы мы были тогда!
      Движение неистребимо. Мы взрослели, и я стал замечать, что со мной и со всеми происходит что-то странное. В своей жизни мы прошли полный круг и надо было идти дальше. И было два пути. Вообще отойти от жизни, пойти к Диогену, забраться к нему в бочку или уехать, создать в безлюдном месте колонию и чем-то заняться, что некоторые пытались делать, но бестолку: труд и хиппи были несовместимы. И, не сумев найти свой путь, мы были подхвачены и понесены общим потоком жизни, приноравливаясь к нему.
      Происходило это постепенно, но неумолимо. Так, длинные волосы отросли до лопаток и их надо было подрезать, и не просто, а чтобы было красиво, что требовало ухода. Джинсы обносились и требовали замены. И тут выяснилось, что, если одеть новые, то ты уже будешь не тот, если же их специально тереть, то это будет что-то поддельное и неискреннее. А заменив, какие одеть? Фирм много, появились престижные: "Левис", а вот "Ли" - не надо. Музыка рок усложнилась: кто боготворил Джегера, кто Леннона, Хендриксона. Между собой мы перестали говорить о духовных вещах, о Толстом, Будде, стоиках, йогах, отречении от желаний и свободе, а говорили больше о тряпках, удовольствиях и кто вперед что достал и увидел. Смешно! Если раньше мы идолами делали мудрецов, то теперь рок певцов и рекламных красоток. Было это скучно, противно и, чтобы заглушить это, я пристрастился курить и пить; знал, что некоторые совсем терялись и искали забвения в морфии. Отношения с родителями разладились. И те деньги, которые они давали первое время, перестали поступать, а побираться и жить милостыней было стыдно. Сверстники, да и люди постарше стали одеваться как мы, подражая нам внешне. Мы растворялись в общей массе и изменялся наш дух, который был нестоек. К нам приставали какие-то люди с южным акцентом. Они прямо на улице хватали нас за руки и скупали за любые деньги наши обноски. "Это настоящие? Фирма?" Особенно дорожа этикетками, которые прежде мы всегда срезали и не показывали, они старались иметь на видных местах. Ну а деньги и мудрецов смущают. О, эти деньги, деньги!
      Изменилось отношение и ко мне. Порой я замечал, что все закружены каруселью соблазнов, состоящих из тряпок, ресторанов, наркотиков; отчего уж не знаю как, но я отгораживался. И если бы не старые знакомства, меня перестали бы замечать. А то братство, в котором мы жили первое время, новые люди воспринимали буквально: что мы братья и сестры, не родные, так двоюродные. И если я по старой привычке говорил кому-тот "брат" или Ане "сестра", они и понимали так и никак не связывали слова с нашими убеждениями. Убеждений не стало, они размылись. Остались лишь неясные чувства того, что жизнь коротка, впереди смерть и надо ловить миг удачи, ибо - кто знает, что ждет нас впереди.
      Все менялось. Изменилась и Аня. Временами она куда-то исчезала, стала прихорашиваться. По два часа сидела перед зеркалом, накладывала косметику и делалась будто другой - взрослой и недоступной для меня. Я видел на ней дорогие вещи. Часто она возвращалась в нашу команду со своими новыми взрослыми друзьями. Они воспринимали меня, как ее брата, и, не стесняясь, при мне ухаживали за ней. Она молчала и улыбалась, а потом просила, чтобы я пригласил ее на попе. И мы ехали вместе туда, где полно молодежи и звучит рок. Мы танцевали, а они, одетые в клубные пиджаки и павлиные галстуки, разглядывали молодежь, восторгаясь этим, как забавным зрелищем.
      Даже музыка, моя любимая музыка, сделалась иной. Я ее не просто слушал, и она наполняла меня радостью жизни, я не мог ее не слушать. Я уже не мог жить без рока. Я сделался попфаном. Как фанатик, как наркоман, не мог жить без ее ритмов. Просыпался и нажимал кнопку, шел и пел, ел и пел. Со мной происходили странные вещи. Некоторые мелодии вызывали слезы и эйфорию с экстазом. И в этой музыкальной эйфории я валился на пол, хватался за волосы и катался и плакал. И уверяю, сладостность этого состояния я бы ни на что не променял. Музыка и танцы сделались моей страстью. Я посещал все попсы.
      Что такое "попс"? Вам, наверное, и слово такое незнакомо? Попс -это сборище любителей музыки рок или поп, как ее тогда чаще называли. Рок официально запрещался, но на студенческих вечерах, в небольших клубах звучал в исполнении самодеятельных групп. Свои песни ансамбли играть стеснялись и исполняли музыку английских и американских рок групп. У кого копирование получалось ближе к оригиналу, один к одному, те и были самыми популярными. И попадались среди исполнителей действительно талантливые ребята. И если им удавалось раздобыть приличную аппаратуру, их выступление становилось событием и без всякой рекламы на концерт стекались попфаны со всего города.
      В тот день, о котором я хочу рассказать и с которого начался переворот, попе был в одном институте. Администрация то ли по не знанию,то ли по наивности дала на концерт разрешение. Когда мы приехали (я был с Аней и еще человек десять), там уже у входа собралась толпа попфанов.   Пускали по билетам, которых у нас не было. Надо было что-то придумать. Кто-то из наших сходил за вином. Мы расположились в тихом скверике и пили, закуривая сигаретой.
          - А что же милиция?
      - Кому были нужны. Мы никогда не хулиганили, никто не обращал на нас внимания. Сидеть тогда и пить вино было также естественно, как мы сейчас с вами сидим и беседуем за чашкой чая. После выпитого, все почувствовали прилив энергии и жажду деятельности. Было решено, что надо пройти, но как - никто не знал, но, что через час надо было быть в зале, понимал каждый.
      Я взял Аню за руку и мы подошли к входу. Народу прибыло, толпа попфанов напирала. Кордон дружинников стоял крепко. Высокий рост выручал меня, я заглядывал внутрь. Как сквозь фильтр, просачивались единицы, у дверей билеты проверялись снова. Аня нетерпеливо стучала ножкой, я пожимал плечами. И тут подпрыгнул на месте! Одним из парней с красными повязками стоявшими у двери был мой одноклассник - Костя. Аня даже поцеловала меня от радости. Я втиснулся в толпу. Костя узнал меня. Вскоре пробрался к нам. Обнялись, познакомились. Красный, возбужденный, он был рад, что к ним сегодня ажиотаж и все видят в нем важную личность. На мой вопрос он сразу стал отнекиваться. Глядя на Аню, он смущался. "Хорошо, Аню - рискну. Но тебя, Никола? Тебя все равно остановят. Ты погляди на себя, были бы хоть волосы короткие." Действительно на шее у меня болтался немыслимый оранжевый шарф, концы которого волочились по асфальту. Шарф я укоротил, а вот волосы, свою драгоценность, обрезать не мог. "Ждите меня здесь, - сказал Костя. - Я договорюсь внутри, там до зала еще три кордона. Тебя попробую попозже." Он исчез в толпе. Я хлопнул в ладоши.       Дело сделано. Главное провести девушку, а я и в замочную скважину пролезу.
      "Куда?" - спросила Аня, когда я потянул ее за угол. "Давай, обойдем здание", - сказал я.
      Мы обошли старинный величественный корпус. В одном месте я остановился. "Если он тебя проведет, ты подойдешь к вон тому окну на последнем этаже, - сказал я, - видишь, рядом с водосточной трубой, и откроешь его." "Ты с ума сошел. Ты разобьешься!" - воскликнула она и прижалась ко мне.      Мы возвращались, когда навстречу выбежал Костя. "Где вы пропадаете?!" Он взял Аню за руку и потащил, она только успевала переставлять ноги.      Я вернулся к окну. О том, что я могу сорваться и тем более убиться, я не думал. Я был опьянен вином и счастьем любви и твердо знал, что заберусь, если мне не помешают. Сквер загораживал улицу, начинало темнеть, и никто из мелькавших теней в светившихся огромных залах первого и второго этажей ничего не увидит - идеальное, спокойное место. А то, что труба могла быть не закреплена, или не откроется окно, или я порву брюки, было неважно. Во мне была решимость, и я стоял и ждал. Наконец, знакомый красный свитер, взмах рукой, окно открыто. Я подбегаю к трубе, обнимаю холодную жесть и, как кошка, лезу, лезу вверх. Вот и окно, хватаюсь за выступ. О, эти - предки, наши великие зодчие, творившие для бога и на века! Ставлю колено на широкий подоконник, выпрямляюсь, Аня отчаянно держит меня, отталкиваюсь от трубы ногой и прыгаю в холл. Она обнимает меня и мы убегаем от окна, спускаемся на второй этаж, заходим за колонны, и тут я перевожу дыхание.      В самом восторженном расположении духа я входил в зал. После стольких мытарств, я, как рыба, вплывал в родное море, дышал его дыханием. От цвета одежды оно было голубое. Я кивал приятелям и искал в битком набитом зале, где бы пристроиться. Кто-то подвинулся, и мы уселись на мраморном подоконнике, точно в театральной ложе.      Погас свет, открылась сцена, выбежали музыканты, ударили по струнам гитар и, точно ветер дунул со сцены, море взволновалось. Крики приветствия, слезы радости и умиления. Музыканты стартовали, свист и рев взлетающего самолета усиливался. Вот, как великий маг-волшебник, взмахнув палочками, застучал в барабаны ударник и зазвучал этот неповторимый ритм рок-эн-ролла, песня Битлзов "Снова в СССР". Никто не сидел спокойно. Я, как ударник, стучал по своим коленям. Потом последовали "Удовлетворение", "Вчера", "Хей, Джуд". И весь последний четырехминутный напев: "па-а, па-па-па-ра-ра-ра-а, па-ра-ра-ра-ра-а, Хей Джуд!" мы пели вместе с ансамблем. О, это надо видеть. Все жили на едином дыхании, раскачиваясь волнами в такт идущей со сцены музыке.      Играли ребята великолепно. Иной раз их выходило на сцену восемь человек, включались флейта, скрипка, труба. Аппаратура безотказна, гитары вспыхивали солнечными зайчиками. Я был загипнотизирован, никогда не слышал и не видел ничего подобного. Много в тот вечер они играли наших любимых мелодий: и хрипящий рок Роллингов, и мелодичные песни Прокол-Харм, и незабвенные блюзы .

 И вдруг я не поверил своим ушам. "Да не ужели это была она? Самсин э увей ши ноуз - что-то она знает. Да, да это была'она! Джаст ми лайк - она меня любит." Мелодия вошла в меня и я отдал ей свою душу. И уже ничего не воспринимал, что было вне меня. Закрыл лицо руками, обмяк и не чувствовал, как сполз с окна, как катался по полу и очнулся лишь тогда, когда песня кончилась и Аня помогала мне подняться и усесться. Я изможденный уткнулся в ее колени.

    Обстановка накалялась. Все были наэлектризованы. Ансамбль хотел сделать перерыв, но публика засвистела - никаких перерывов. Музыканты тоже   завелись.   И   что   тут   началось!   Зазвучал,  тот   страшный   рок, который способеноценить лишь тот, кто пережил это. Когда электронная гитара, то играет на натянутых до предела струнах вашей души, то рвет эти струны и выворачивает душу на изнанку, доводя вас до потрясения и духовной пустоты. И когда зазвучала: "Файя, файя" Брауна, это уже был предел. Поднялась буря. Все вскочили. Какие-то ребята отодвигали стулья в сторону, освобождая место для танцев. Я схватил Аню за руку и мы бросились танцевать. Танцы были нашей стихией, мы делали все, что хотели. В ураганном темпе я то привлекал ее к себе, то отталкивал; то меняя руки, крутил ее и оббегал на вибрирующих ногах вокруг нее и любовался ее смеющимся счастливым лицом. Кто последовал нашему примеру, кому-то было просто интересно, вставали на стулья, раздался треск, свалка. Все вскакивали и, раздвигая обломки ногами, танцевали и кричали: "Файя! Файя!" От стены отошли шкафы и упали. А музыканты все нагнетали: "Файе, ин ту зе Файе!" По сцене забегала какая-то женщина, видимо администратор, она придерживала волосы руками и что-то кричала в зал. Музыканты закончили. Но зал прыгал и просил: "Файя!" И ансамбль, вторя им, заиграл снова.

 Продолжалось это так, пока не погас свет на сцене и неожиданно не зажегся в огромной висящей над головами люстре. И, точно из другого мира, твердый мужской голос произнес: "Концерт прекращен. Двери выходов свободны. Прошу Вас, спокойно, разойтись по домам".

Раздались было свистки, но, услышав повторение этого твердого голоса, приумолкли.

    От самого концерта настроение было прекрасное. Но, выходя, каждый видел поломанную мебель, что придавало горечь и сознание вины, которое быстро исчезло, когда мы собрались вместе и, распевая песни, двинулись по улицам. На Невском, на квартире, мы долго сидели, обсуждая игру музыкантов. О поломанной мебели никто и не вспоминал. Расходились под утро. Кому на занятия, кому куда. Боль­шинство же полегло на месте, сдвинувшись на диване и прямо на полу. "Ты, что не ложишься?", - спрашивали меня. "Мне на завод надо."

     "На завод?", - переспрашивали меня, будто речь шла о кладбище. Идти не хотелось. Глаза слипались, в ушах звучал блюз "Я тебя люблю", нежные горячие пальчики Ани удерживали мою руку и я колебался. И все-таки решился. Перед этим в институте я пропустил много занятий. И учитель, седой, с всегда воспаленными от бессонных трудов веками, долго пояснял нам - студентам, что он многое может простить: и увлечения молодежи, и пропуски лекций и несерьезное отношение к семинарам, но не простит пренебрежительное отношение к практике, к своей будущей работе. И чтобы мы поняли "что, к чему", он покажет нам современное предприятие. При этом он пристально смотрел на меня. И я на словах не обещал, но обменявшимися взглядами обещал, что обязательно буду.

И вот пришел я на завод. И увидел я там в дыму и грохоте рождение настоящего металла. Увидел: как из печи, брызгая искрами, несется ослепляющая струя стали, как раздавливается она и прокатывается в тонкие листы, как скручиваются листы в трубы. Услышал музыку ковки металла, когда раскаленная до бела болванка пляшет под ударами пресса, превращаясь в податливую глину. И каждый удар пресса вызывал непроизвольные судороги моих мышц спины и ног. И я, как болванка, дергался, точно в экстазном танце. И в этом сверкающем грохочущем смрадном аду я увидел что-то делающих людей. Это были рабочие. Они огромными молотками колотили горячие заготовки, придавая им нужные формы.

Глаза мои задержались на одном из рабочих. Я, не отрываясь, глядел на знакомую высокую сутулую фигуру и никак не мог припомнить, где я ее видел. И вот будто дым рассеялся; я увидел "трешки, пятерки". Вспомнил дивный майский вечер и как он в той же позе, согнувшись, собирал у ног дочери свои "трешки-пятерки" и губы его шевелились, когда прохожие подбирали для него разлетавшиеся на ветру деньги.

Да, это был отец Ани. Напрягаясь всем телом, неуклюже вытянув руки, он держал щипцами длинную дымящуюся железяку, стараясь удержать ее на наковальне, и вздрагивал, когда его напарник бил по ней тяжелым молотом. Рубаха его прилипла к телу; а пот со лба тек в глаза, но он, не имея возможности вытереть его, только с силой сжимал и отлеплял веки. Закончив, они оттащили железяку в сторону (по всей видимости этот была рессора) и принялись за другую. Напарник взял щипцы, а он, высоко поднимая молот, старательно колотил им по металлу.

Мне сделалось страшно. Голова раскалывалась. Хотелось бежать отсюда без оглядки и не думать, что именно мне после института предстоит всю жизнь работать в этом пышешем жаром аду. И понял я в тот миг, что такое труд и чем отличается он от учебы.

Вышел я из завода обалдевший. Таким я никогда не бывал: даже, если на рок концерте сидел рядом с акустической колонкой, силой звука поднимавшей мне волосы.

Приехал на Невский. Но плыл в людской реке, как в тумане. И чтобы не натыкаться на прохожих, свернул в сторону. Я шел без разбора по улицам застроенными дворцами, раскошными особняками, мимо домов над каналами; разглядывал ажурные решетки оград, украшенные вылитыми и выкованными из металла листьями и цветами, золотые купола храмов; видел плавающих в пруду лебедей, проступающие, за вековыми липами таинственные очертания замков и никак не мог соединить тот грохот и махание молотом с этой красотой и великолепием города.

В Летнем саду я подолгу стоял перед каждой античной статуей. И чем дольше стоял, тем дальше отодвигались от меня грации древности. Перед глазами вставали картины смрадного цеха и то распрямляющиеся, то складывающиеся фигуры кующих металл рабочих, то совсем некстати, вспоминалась вчерашняя кричащая и танцующая толпа и как я, откинув ногой спинку раздавленного стула, пою и танцую вместе со всеми.
Какой-то идиотизм! Эта красота, моя бесшабашная жизнь, и те потные спины рабочих.

Я и раньше был не глуп и понимал, что деньги не на деревьях растут. Но мозг мой точно воспалился. Мне было так стыдно, что я не мог ни на что смотреть.

Я вышел к Неве. И, опустив голову, пошел по набережной. Меня не вдохновляли ни напор Балтийского ветра, ни всплески волн, ни суровые контуры Петропавловки, ни богатства Эрмитажа, ни грандиоз­ность панорамы Дворцовой площади зовущей к покорению вселенной, ни золотой шпиль Адмиралтейства с корабликом наверху.

Я не замечал давно моросящего дождя и уже, когда совсем вымок и волосы превратились в сосульки, добрался до знакомого бара. Я пил большими глотками крепкий коктейль и не мог согреться, и главное освободиться от звуков бухания прессов и молотов. А с приходом звуков передо мной вновь вставали кующие металл рабочие.

    Мне было муторно. Я не понимал: кто я? в каком я мире, и какой мой и настоящий? Тот грохочущий и полный труда или этот с мигающей за окном рекламой, тяжелыми портьерами, мягкими креслами, музыкой, разодетой пьяной публикой?

Меня тошнило от себя. Хотелось вырвать и освободиться. Я сходил в туалет. Но ничего не выдавил из себя и, умывшись, вернулся.

Ко мне подсела девица с пустым стаканом. Она мне что-то говорила, предлагала с ней поехать. Я не отвечал и, сквозь обтянутое платьем ее полногрудое голое тело, видел навязчивую картину смрадного цеха с махающими молотами рабочими и как после работы отец Ани собирает у ног дочери заработанные трешки-пятерки, разлетающиеся на ветру. Не добившись от меня ничего, она пересела к соседу.

Я пил стакан за стаканом и не пьянел. Я смотрел на этих парней, девчонок тянущих через трубочки коктейли, дымящих сигаретами и не понимал, что они здесь делают и делают это с таким видом будто дей­ствительно что-то делают; и что делаю здесь вместе с ними я.

Я подходил к стойке и, пока бармен, как факир, что-то мешал в моем стакане, точно впервые это видел, разглядывал его здоровое сильное тело, жирную шею украшенную бабочкой, его холеные руки с золотыми перстнями и так мне становилось противно, так стыдно, что казалось меня вот-вот" вырвет всем этим ужасом, который я сознавал в себе. Я сидел, закрыв лицо руками, давил ладонями на глаза и не мог выдавить посетившие меня видения, чтобы, освободившись от них, продолжать жить прежней жизнью.

Вечером собрались друзья, и они меня вытащили из бара и увезли в танцевальный клуб. Думал там хоть развеяться. Но, когда заиграли мой любимый тяжелый рок и публика взревела и бросилась танцевать, я не поднялся. Я взялся за голову. Во мне звучала музыка ковки настоящего металла, прыгала болванка под ударами пресса и вставали закопченные потные спины рабочих бухающие по железу.

Появилась Аня со своим новым бородатым кавалером. На ней были новые джинсы и джемпер, обтягивающий высокую грудь, лицо раскра­шено, волосы змейками. Она смеялась, танцевала, вертелась перед ним, легко изгибая свое тело. Он же, не спеша двигая ногами в светлых замшевых ботинках, смотрел на нее, как хозяин. Я прощал ей эти метаморфозы, знал, что рано или поздно она возвращается ко мне. Я вспомнил ее отца, вспомнил, как вздрагивал он всем телом, когда его напарник опускал тяжелый молот на железяку, которую тот пытался удерживать щипцами на наковальне. И такой стыд за себя, за всех нас поднялся во мне, что судороги пробегали по телу и горлу подступала тошнота.

Было жарко, душно, как в спортзале: красные лица, запахи пота и плавленой косметики. Мне было нехорошо. И чтобы больше не видеть и не слышать всего этого кошмара, я забрался на сцену, спрятался за колонку и забылся там. "Пусть кайфует" , и меня не трогали.

После танцев всей командой поехали к одной смешной толстушке, недавно очутившейся среди нас и все хотевшей нас чем-то удивить. Огромная антикварная квартира и родителей нет. И опять стол, вино, музыка.

"Да, ты, брат заболел. Видно пролетарии тебя чем-то заразили. Пей парень и все пройдет", - говорил бородатый тип и наливал мне фужер за фужером.

И я пил, пил и пил. И не мог заглушить воспаления. Начались бесконечные разговоры о тряпках, деньгах. Я не выдержал и выбрался из-за стола. Пошел по комнатам. Спрятаться было негде. В темноте -этой подруге молодежи, везде маячили пары. На кухне хохотали, как сумасшедшие. Нет, надо освободиться. Я вошел в ванную комнату. Ванна была необычная и походила на небольшой кафельный бассейн.

Я открыл кран. Вода пошла тугой струей, быстро поднимаясь. Холодная. А все равно. "Надо освободиться!" И я прямо в одежде лег в нее, погру­жаясь с головой.

Смутно помню, как меня вытащили, как раздели, положили.

Проснулся я на рассвете, на полу, в страшном ознобе. Слева и справа торчали чьи-то ноги. Я всматривался в спящие лица, в незнакомую обстановку дома, с трудом соображая, где я и все мы?

На диване, не раздеваясь, с бородатым типом лежала Аня. Космети­ка была смыта, кудряшки рассыпались, и такое детское, безмятежное в своем сне было лицо ее, что у меня сердце сжалось. Волосатая рука лежала на ее груди. Я скинул руку и замахал, точно обжегся. Я вспомнил, как ночью, на кухне, он этими руками забивал косяк анаши, раскуривал и давал девчонкам и те, обкурившись, хохотали безудержу.

На мне был женский халат. В ванной на батарее нашел свою одежду. Размял джинсы. И одевался будто за мной -гнались. "Скорее. Бежать. Бежать отсюда! Только не одному!"

Я пробовал разбудить Аню. Она, сонная, отталкивала мои руки. Я отодвигал ее теплое прекрасное тело от волосатого типа. "Аня, Анечка уйдем отсюда". "Куда, рано, - бормотала она, - я спать хочу". Я обнял ее, пробовал поднять. "Не трогай меня. Уйди. В такую рань одни пролетарии едут!" - со злостью проговорила она и оттолкнула меня ногой.

     Я остановился, как громом пораженный.

Бородатый тип открыл глаза. "Иди парень. Иди своей дорогой". И он обнял ее, и она не противилась.

Я тихо вышел. Мрачное утро встретило меня. Бывали ли вы когда-нибудь одиноки?, совсем одиноки? Когда идешь, не зная куда, хочешь того, чего сам не знаешь. Нет тяжелее состояния.

Шел я так по серому туманному городу, пока не столкнулся с человеком. Мы оглядели друг друга. Передо мной стоял мужчина плотный, коренастый, в темном помятом костюме и с таким же помятым лицом. "Закурить есть?", - хрипло пробасил он. Я полез у карман и вытащил пачку раскисших сигарет. "В одежде купался?, - спросил он и добавил: Меня тоже купали под холодным душем". Я взглянул в его небритое с красными глазами лицо и промолчал.

"Мелочь есть? На пиво найдешь?" Я кивнул. Он провел меня дворами к пивному ларьку. Очередь двигалась без разговоров. По кружке и в стороны. "Ты будешь?" - спросил он, взяв деньги. Я отвернулся. Выпив, он облегченно вздохнул и бас его обрел нужную тональность.

    "Тебе в какую сторону?"

    "Все равно"

   "Тогда проводи меня, - попросил он. - Тошно. После вонючей камеры человеком себя не чувствуешь".
       Мы, не торопясь, двинулись.

 "И за что меня забрали? - сокрушался он. - Вроде не пьян был. Понастроили забегаловок, мимо не пройдешь. Дома жена запилит. У нас однокомнатная, двое детей, - рассказывал он. - Лет пятнадцать в очереди, и все обещают, концов не найдешь. На работе - халтура. Полмесяца курим, потом "давай-давай". Мастеру прямо в рожу тычешь. "Из чего делать?" Возьмет повертит. "Все вижу, все знаю. Делайте, делайте, план, план." И не отходит, и зудит и зудит. Так и трахнул бы его этой железякой по башке. Одна отдушина - выпьешь стакан и легче".

    На перекрестке он остановился. "Что ж, дружище тебе налево, мне направо", - сказал он и показал на шеренги людей спешащих в проход­ную, сливающуюся с серой плотной стеной тумана; откуда тянуло гарью и слышался скрежет металла.

"Не будем унывать. Мы еще посмотрим кто-кого. Верно?!", -сказал он. И смотря мне прямо в глаза, протянул руку. Я дал свою. И на всю жизнь запомнил его крепкое до боли рукопожатие и сильный властный голос дважды повторивший "еще посмотрим кто-кого".

  В то утро сила его рукопожатия и уверенность передались мне. Я не уходил, пока он широко шагая, не смешался с серой массой рабочих, потом посмотрел на часы и поспешил в институт. И с тех пор я принялся серьезно учиться. И не страдал больше, оставаясь по вечерам наедине с книгой. Вошел в научные общества и стал пробовать изобретать приспо­собления для облегчения труда рабочих. И в последствии из меня получился известный Вам конструктор автоматов и роботов. Некоторые из них стоят в том памятном для меня адском кузнечно-прессовом цехе и заменили рабочих.

   Вот это и есть тот переворот, который произошел со мной и изменил направление всей моей жизни. Ну, что, развеял я свой ореол?, -закончил Николай Петрович свой рассказ вопросом и рассмеялся.

-  Вы нас удивили! Я в восхищении! - заговорили мы все разом. -Я в Вас просто влюбилась. Раньше Вы казались мне роботом. Работаете, работаете. Думала наш шеф - конструктор роботов, сам робот. - Все засмеялись.

-  Как женщины легко увлекаются. Расскажешь занятную историю и они теряют голову, - продолжал Николай Петрович смущенно улыбаясь.
    - Индийские мудрецы говорили: "Молодость, деньги и невежествоприносят зло даже порознь". У меня это слилось воедино. Как вспом­нишь, сколько всего было, сколько энергии, чувств, здоровья растраче­но... .             Если бы эту энергию на дело, сколько хорошего можно было сделать. А так - ушло безвозвратно, погибло, вышло в пар. Как писал один поэт: "Рассеялось в этом весеннем синем небе".

- Николай Петрович, а что же Ваша любовь? Неужели Вы с Аней больше не встречались?

-  С Аней я встретился случайно, спустя год, на Невском. Разговора не получилось. Она была, как неживая, как мумия. Увлеклась наркоти­ками. Я пробовал ей помочь, но она меня сторонилась. Потом она все же лечилась. Оправилась. Вышла замуж за полковника лет на пятнадцать старше ее, и он увез ее на Дальний Восток. Красивая женщина не пропадет. Однако, обед давно закончился. Ох, эта наша русская склонность к разговорам! Пора за дело, - сказал Николай Петрович и резво встал.

-  Не будем забывать мудрецов. На земле все телесное временно и предано забвению, одна истина вечна, и поэтому в ней давайте искать свое спасение.

  С этими словами Николай Петрович открыл дверь в исследовательскую лабораторию и мы вошли туда вслед за ним.

35. О любви

         - А, вы, что думаете о любви? - спросили мы своего учителя. 
         Глубокой ночью, за деревней, мы сидели парами у костра и пекли картошку.
        Учитель пришел из темноты и, присев к нашему костру, протянул ладони   к теплу.
       - Нет, правда, что, вы, думаете о любви?, - повторила самая смелая из нас, убирая руку обнимавшего ее парня со своего плеча.
       - Заспорили: есть любовь или нет любви?
       - Все твердят: любовь, любовь! Какая - истинная?
       Учитель не ответил. Он бросил в самый жар щепку, и мы увидели в красных отблесках его уставшее обрамленное сединой лицо, сосредоточенно смотревшее, как быстрое пламя языками охватывает дерево. "Поздно уже",- проговорил он.
       Мы знали, что он пришел за нами. Деревня рано укладывалась спать. Давно погасли огни у наших подруг в общежитии. И только мы - несколько девчонок - студенток, приехавших из города помогать убирать урожай и нашедшие себе здесь новых друзей, полуночили. Спать было невмочь. Хотелось вот так, безо всякого времени, сидеть этой тихой сентябрьской ночью под этими вечно прекрасными звездами у мерцающего костра посылающего приветы далеким небесным братьям, и погружаться в ни с чем несравнимое состояние согласия с самим собою и природой. Она объяла нас просторами неба и земли, ласкала тишиной и наполняла пьянящим дыханием осени, вея прелью уложенного в стогах сена, свежестью хвойного леса, ароматом яблоневого сада, сыростью промокших полей с застоявшейся рожью; и все эти пары и запахи, смешиваясь, поднимались над костром легким дымком. Забывалось, где ты, что с тобой и оставалось одно обостренное чувство неизведанности жизни, отчего охватывала дрожь и тянуло как можно крепче прижаться к любимому другу. Было даже страшно думать, что придется вставать и расходиться в остылую темень ночи, прийти в неуютное общежитие, лечь там в смертельно холодную постель и, укрывшись с головой и сжавшись в комочек, дышать одной, согревая себя до утра, чтобы потом весь день вязать снопы льна, лопатить зерно на току или собирать в поле картошку, после которой, сколько не мой, не вымоешь грязь из под ногтей.
       - Мы выспимся, - сказал кто-то из нас.
       - И на работу не проспите?
       - И на работу сами встанем и норму перевыполним заговорили мы приободренные. "Иван Петрович, - снова обратилась к нему самая смелая из нас, - Вы нам расскажите какую-нибудь историю из своей жизни, что-нибудь о любви. Расскажите, как вы впервые узнали, что такое любовь".
       - О, это давно было.
       - Расскажите, расскажите.
       - Мне было тогда семь лет.
       - Сколько, сколько?!
       - Что вы смеетесь. Было семь лет. Был я совсем мальчик и звали меня Ваней.
       - Расскажите!
       - Вы действительно будете слушать?
       - Будем, будем, - заверяли мы его.
       - Хитрые, вам лишь бы не спать. Дело известное: молодости присуща сила, и бодрость духа пересиливает усталость. Давно картошку заложили?
       - Перед вами. Ей еще с полчаса.
       Учитель взял палку и, видимо, собираясь с мыслями, стал нагребать на перевернутое ведро с картошкой пылающие уголья. "Чтож, слушайте", - сказал он и начал свой рассказ.
       - Мне было семь лет. Я был единственным ребенком в семье. И все лучшее, что имели отец и мать в жизни, отдавали они мне.
       Много у меня было всяких вещичек. Когда я выходил во двор и хвастал пистолетами, машинами, вся детвора мне завидовала. Я довольный пыжился, важничал. Я считал себя выше ребят сверстников и командовал ими. Игрушек за просто так я никому не давал, и прозвали меня за это "жадюгой".
       Я властвовал даже над родителями. Капризничал, ныл, как что они делали не по мне. А родители мне потакали: кормили с ложечки, одевали в нарядные одежды. Я был толстеньким, бегал в обновках и не берег вещи. Ни в чем мне отказа не было. И всегда вещи у меня были вперед всех и лучше всех, и меня часто дразнили "задавакой".
       У моей мамы была сестра, моя тетя, жила она в другом городе. Как и все женщины, когда пришло время, она вышла замуж. Вскоре в их семье родилась девочка, назвали ее Машей. Замужество - что жребий. Тете не повезло, муж достался пьяница. Ему поперек слово не скажи. Не зря говорится: вино с бедой дружит. Была у них машина. Возвращались они из гостей и попали в аварию. Чудом осталась жива одна Маша. Взяли сиротку к себе добрые люди. А потом приехала моя мама и забрала девочку. Мои родители удочерили ее.
       И вот с этого времени жизнь моя переменилась. Еще когда мама получила телеграмму и вскрикнула: "Разбились! На смерть!", - я испугался. Мама плакала, надела черное платье, платок и куда-то уехала. Папа был мрачным и не играл со мной. Я никогда не видел признаков горя: маму в черном, а папу мрачным, и от страха и тревоги тоже заплакал. Так я впервые ощутил дыхание смерти.
       Я выходил во двор. Там светило и грело солнце, играли в мяч ребята, зрели яблоки на деревьях, вдали белели горы (детство мое проходило на Кавказе) и возвышался, как царь на престоле, в своей сверкающей ледяной шапке Эльбрус. Я глядел по сторонам и ни в чем не находил признаков смерти. "Вот яблоко на дереве, - рассуждал я. - Оно живое. Теперь я его сорву и съем, и оно умрет". Я съел яблоко. "Нет, это не смерть", - решил я. "Яблоко у меня в животе. Оно вкусное и мне весело. Смерть другая - она страшная".
       "Может быть, смерть-это опавший листок? - думал я. - Живые -зеленые, колышутся на дереве. А этот сухой, крошится, и ветер разносит труху. Нет, это тоже не смерть. Мне ведь не страшно". От этих дум мне было тяжело. Я злился на тетю и на смерть. Они заставляли думать над жизнью, как будто я провинился перед ними. Когда же мама привезла завернутую в покрывало, похожую на куклу, девочку, я совсем растерялся. С утра до вечера с ней родители занимались. Не было от нее покоя ни днем ни ночью. Бесконечные кормления, бутылочки, пеленки, противные запахи лекарств. Она часто болела. Папа на работе. Мама всегда встревоженная. Подойду к ней. "Не приставай, Ваня. Не до тебя". Проснусь ночью. Слышу: девчонка плачет, мама ее убаюкивает, песни поет. И так мне жалко себя станет, так обидно, что меня никто не пожалеет.
       Я пытался понять: что это значит - сестра?, кто это - сестра? Мама сказала, что детей покупают в магазине. В каком магазине? Я ничего не понимал. Я видел, что теперь все достается сестре.                        Погремушки, куклы, платья, шоколадки. А мне - ничего. Я завидовал до слез. Возненавидел я Машу, озлобился и на родителей.
       В доме мне было одиноко. Целые дни я проводил во дворе. Я обижал слабых и маленьких и дразнил соседскую собачонку. Черная, с тонким хвостом, она тявкала, поджимала хвост и пряталась от меня. Я преследовал ее, загонял за сараи и бросал в нее камни. Она визжала, а я улыбался. Взрослые меня ругали и называли "хулиганом".
       День проходил за днем, а мне не легчало. Я потерял сон, аппетит, похудел. И хуже всего было то, что я не знал, когда же прекратятся мои страдания. Я вспоминал старую жизнь. Ах, как я жил - как на карусели катался! Что ни захочу, кем-то делалось и приходило мне в руки. И вот из-за какой-то девчонки все это прекратилось. Мне казалось, что жизни у меня нет. Что я есть - что меня нет. Не жизнь, не смерть, а одно существование.
       Родители спрашивали меня: "Почему ты такой нелюдимый? Угрюмый, как будто камень за пазухой носишь. Весь день где-то бродишь. Посмотри на Машу: какая она красивая, веселая. Играй с ней дома. Не ходи на улицу, не хулигань. Почему не играешь с сестрой?"
       Я отворачивался от родителей и бубнил: "Не хочу я сестры, не надо мне девчонки. Хочу мальчика". От этих слов папа хмурился, мама виновато улыбалась и давала мне конфету. Я не брал конфету и отстранялся от маминых рук. Мне казалось, что не теплые руки гладят мою голову, а холодные железки. Я чувствовал, что все виноваты передо мной и, чтобы загладить вину, подлизываются. Но я все-все помню и никому ничего не прощу. Я уходил в свою комнату и дулся там.          Да нельзя долго дуться - лопнешь. Я выдумывал какую-нибудь игру и играл сам с собой.
       Маша росла медленно. Ей исполнилось два года, она сама ходила, говорила, но все так же часто болела. Однажды ни отец, ни мать не смогли сидеть дома с нами и собрались на работу. Я оставался в доме за старшего. "Ты, присмотри, за сестрой, - наказывала мне мама. -Проснется, захочет есть - покорми ее кашей, захочет пить - дай чайку. Сам есть захочешь, ты уже большой - сам поешь".
       Ушли родители. Мне сделалось тоскливо, даже жутко. Я отошел подальше от противной мне девчонки. Полистал книгу с картинками -скучно, поиграл в машинки - все равно скучно. И чем больше я старался не замечать Машу, тем больше мне хотелось глядеть на нее. Я не выдержал. Подошел к спящей, сел на стул, поставил локти на колени, уперся подбородком в ладони и впервые принялся рассматривать свою сестру.
       Маша спала в кроватке и улыбалась во сне. Лицо ее было повернуто ко мне. Она была лучше меня: красивая девочка с румяными щечками, длинными ресницами, курносым носиком и красным бантом в кудрявых волосах. Но из-за чувств своих я видел другое. "Какая она маленькая, а противная", - думал я, глядя на нее. "И бант, и лицо и улыбка противные". Я вспомнил, сколько вреда претерпел от нее. "И нос крючком, и руки, как крюки, и голос у нее противный. А плачет, точно соседская собачонка тявкает. Так и ударил бы ее чем-нибудь. Маша - тяв - тяваша. Маша - растеряша!"        И я начал подбирать для нее самые обидные прозвища. Наконец, это мне наскучило, и я стал думать о том, что мне всегда было приятно: какой я хороший и несчастный.
       "Ваня хороший, Ваня хороший, - говорил я себе. - Я умею читать и писать, я умею плавать. У меня игрушек целый сундук. А она девчонка, что имеет? Ей похвастать нечем. Она под стол пешком ходит.          Маленькая и противная. И что со мной будет, когда она вырастет в большую и препротивную? Она не даст мне жизни, все себе захватит. Когда я вырасту, я пойду и уйду из дома. Не нужны мне ни папа, ни мама, ни сестра. Буду сам жить, один, сам для себя".
       Я пошел к своим игрушкам. Но играть не мог. Только подниму в воздух самолетик, руки опускаются. Взгляд мой то и дело останавливался на спящей Маше, точно сияние от нее исходило. Мне представлялось, что она не спит, а дразнит меня. Особенно раздражал красный бант. Мне хотелось подойти и сорвать этот бант, или ущипнуть Машу за румяную щеку или ударить. Хотелось сделать ей больно. Больнее, чем мне было самому. Но я не двигался, не было сил. Я опустил голову и всхлипнул.  Всхлипнул и от обиды, и от своего бессилия, и больше всего от несправедливости. Несправедливы были ко мне и папа, и мама, и сестра, и ребята во дворе, и соседская собачонка, даже собственные игрушки перестали со мной играть. Несправедлив был весь мир. Я не хотел и глядеть на этот мир. Я отворачивался от света, забивался, как паук, в угол, где темно, там и играл.
       Маша проснулась и заплакала. "Затявкала", - пробурчал я и пошел к ней. Она увидела меня и заулыбалась. Я старался не глядеть на нее. Принес из кухни и поставил на прикроватный столик тарелку каши, чашку чая и две ложки, большую для каши и маленькую для чая. Сел на стул и насупился. Маша откинула одеяло и пододвинулась ко мне. Я взял большую ложку, набрал в тарелке каши и остановился, всхлипнул. "Какая несправедливость - не меня кормят, а я кормить должен". Я чувствовал себя больным и разбитым. Я испугался своей слабости, руки, как веревочки. Положил ложку и заплакал.
       Маша сидела с открытым ртом и удивленно снизу вверх смотрела на меня. Я совсем смутился, сунул палец в рот, укусил его и заревел.
       "А-а-а", - ревел я. "А-а-а". Пореву, посмотрю на Машу. Увижу красный бант, открытый рот, укушу палец и реву пуще прежнего.
       И Маша, глядя на меня, сморщилась, надула губы и расплакалась. Долго, долго плакал я, пока вдруг не почувствовал, что слезы не льются, а я только тяну: "А-а-а, у-у". Я умолк. Болел один искусан¬ный палец. А внутри, в душе, сделалось легко и чисто. Как вода очищает тело, так слезы очистили душу, вымыли из нее гордость, зависть и ненависть.
       И Маша перестала плакать. Она двумя руками взяла большую ложку каши и к моему удивлению поднесла к моему рту. Я попробовал и съел ложку вкусной каши. После чего мне ничего не оставалось, как взять маленькую ложку, набрать каши и положить в открытый рот Маши. Она съела и снова набрала мне большую ложку - я съел. Я набрал маленькую ' ложку - она съела. И так мы кормили друг друга. Скоро каша кончилась. "Еще каши", - попросила Маша.
       На кухне я открыл кастрюлю, наложил поварешкой в тарелку каши и остановился. Каша как будто мне говорила: "Куда ты торопишься? За что ты ее кормишь? Разве она тебе что-нибудь подарила или хорошее сделала?" Я глотал слюни и был в нерешительности. Посмотрю на кашу и слышу: "Вкусная, сладкая. Никому не давай, сам поешь". Посмотрю в сторону Маши и слышу: "Неси кашу, накорми Машу". Я так и застыл с тарелкой в руках, пораженный разговорившимися во мне голосами. Я догадался. Оказывается внутреннее существо человека не единично, а двояко: в нем есть злое и есть доброе. Первое существо было хорошо знакомое - обидчивое и завистливое. Только его я с рождения знал в себе и признавал собою. Второе существо было пока незнакомое и неродное. И от самого меня зависело, чей голос я послушаю, кого назову родным -самим собою, таким я и буду: старым - обидчивым, на всех злым, или новым - добрым. Старый голос - "Никому не давай, сам поешь" - я всегда слушал и шел по вверенному им пути. И дошел до того, что ушел от людей, потерял и силу, и радость и погрузился в самого себя, в собственное обидчивое злое существо, остался одиноким и ни на что не годным. А вымытый слезами, новый, веселый, как солнышко после дождя, голос - "Неси кашу, накорми Машу" - вызывал меня к людям, обещал и радость и силу - саму жизнь. И я послушал новый голос. Я крепко взялся за тарелку и вприпрыжку побежал к Маше.
       Я не дожидался, когда она возьмет ложку, а первый взялся ее кормить. Мне было интересней кормить, чем самому есть. Маша ела кашу и весело болтала ножками. И я радовался. В моей душе нарастала новая горячая сила, которая изнутри переходила в руки, легко поднимавшие ложку,и счастливой улыбкой выходила на лицо. И эта новая духовная радость отдачи каши была сильнее и слаще той радости, когда я сам ел кашу. И новые мысли завертелись в моей голове: "Каша манная -  жизнь славная. Я накормлю Машу и она вырастет здоровой. Каша - Маша -радость наша!"
       Маша наелась каши, попила чаю, сказала: "Спасибо" и легла в постель. Я понес грязную посуду на кухню. Там, в кастрюле, оставалось много каши. Я съел несколько ложек, но не та была сладость, меня тянуло к сестре. Я решил поиграть с ней. Но когда вернулся, она уже отвернулась к стене и спала. Я грустный походил по комнатам, мне зевнулось раз, другой. Я прилег на свою кровать и уснул.  - Спите?! - громко спросил учитель.
       От неожиданности мы вздрогнули.
       - Нет. Но не понятно, где же здесь любовь?
       - А, вы думаете: любовь это объятия и поцелуи, - сказал он и стал смотреть в небо.
       Мы подняли за ним глаза и, усмехаясь, переглянулись: что он там увидел в звездах Большой Медведицы, похожей на большой ковш, из которого мы пьем воду в полуденную жару.
       - Если бы в любви все так было просто, вы не спрашивали бы меня: "Какая истинная?" - сказал он.
       - Слушайте дальше. И учитель, помешав жар в костре, продолжил рассказ.
       И приснился мне, маленькому Ване, великий сон. Снилось мне, что я кормлю людей. Со мной кастрюля, большая, как бочка, полная каши. Я из кастрюли, точно из себя, черпаю кашу и раздаю её в тянущиеся ко мне руки голодных людей. Люди едят досыта, говорят: "Спасибо" и отходят в сторону.        И на смену сытым и веселым приходят слабые и несчастные. И чем больше я кормлю людей, тем выше я поднимаюсь над людьми, ровно в великана превращаюсь. Темные дали светлееют под моим всевозвышающимся взором и открываются мне новыми городами, полями, лесами. Чем выше я вырастаю, тем зримее я людям. Они, завидя меня, подпрыгивают от радости и бегут ко мне со всех ног, как цыплята к хозяйке. И я их кормлю, кормлю, кормлю.
       Кормил я, кормил и устал. Наконец, и каша кончилась. Я присел отдохнуть. А несчастным числа нет, они подходят со всех сторон. Я вижу открытые рты, плачущие лица и сам всхлипываю. Мне жалко людей. Я чувствую, что во мне осталось много тепла, есть и жалость, и слезы. Я заглянул в кастрюлю и на моих глазах она до краев наполняется кашей. Каша дышит тем же теплом, что и моя душа. Теперь бы встать и кормить, да от усталости не могу подняться, сил нет. Каша же соблазня¬ла меня, говорила хорошо знакомым голосом: "Вкусная, сладкая. Никому не давай, сам поешь, люди подождут". Но второй душевный голос останавливал меня и говорил: "Вперед накорми людей". Я глотал слюни и был в нерешительности. Я вытянул руки и, как на весах, взвешивал голоса и не знал чей голос выбрать. Я поглядел на голодных, ждущих меня людей и понял, что силы надо искать не в них, а в самом себе.             Где люди, мне виделся свет, во мне было тепло. Если соединить свет и тепло, то это и будет сила.        Но свет и тепло разделены какой-то преградой. Преграда - это мое знакомое обидчивое хотение поесть сладкой каши. Кто же не охотник до каши, а тут от нее надо отказаться. Преграду можно разрушить, если сказать волшебное слово. Я его знаю, но не говорю. Мне и себя жалко, каши хочется, и людей жалко. Я заплакал, да делать нечего, путь жизни один - служение людям. "Буду кормить людей", - сказал я. При этих словах, как по волшебству, преграда рухнула и к великой радости свет и тепло слились в бурлящую горячую силу. Богатырская эта сила приятным жаром разлилась по всем моим жилам и клеточкам и подняла меня на ноги. Я встаю и продолжаю кормить людей. А сила, изнутри идущая, распирает меня, делает меня огромным и могущественным. Я уже не помещаюсь в знакомом мире. Я, как самолет, взлетаю над землею. Я лечу над полями, лесами, городами и раздаю кашу людям. Я лечу за снежные горы, синие моря-океаны и кормлю людей. Облетел всю землю и полетел выше облаков, в голубую высь - взмыл ракетой в самое небо.
       И вот я плыву в космическом море. В бескрайнем небе ходят звезды. Они протягивают ко мне свои светлые лучи, похожие на руки, и я даю им кашу. Звезды едят кашу и ярче светятся. Тьма расступается передо мной. Я вижу бесчисленные звездные миры. Они манят меня и просят: "Накорми кашей! Накорми кашей!" Я лечу к ним и кормлю звезды. А остающиеся за спиной весело кричат: "Еще каши! Еще каши!" Я двумя руками беру небесный ковш, черпаю им и разбрасываю направо и налево кашу. Я не задумываюсь кому и как даю. Я гляжу во все глаза на раскрывающиеся передо мной космические дали. Они очаровывали меня. Я летел к свету - туда, где свет ночь прогонял, там виделась мне жизнь настоящая. И не было той жизни ни конца ни краю.
       Звезды наелись каши и закружились вокруг меня в хороводе. Они пели: "Ваня хороший, Ваня хороший...". Песня эта, как ласка, подействовала на меня. Я остановился и огляделся. Я был центром, вокруг меня звездный мир кружился. Я сел на одну из звезд и стал кататься на космической карусели.        А звезды играли огнями и пели: "Ваня хороший, славный, славный...". Я улыбался, я гордился своей силой над небесным миром. Я напыжился, заважничал. "Ваня хороший, Ваня славный, славный", - подпевал я звездам. Никогда прежде мне не было так приятно и сладостно. Я забыл про кашу и про звезды, закрыл глаза и погрузился в сладостное чувствование собственного величия. И так я забылся.
       И вдруг - что такое?! Я вздрогнул, и сон продолжился. То ли от того, что я крепко спал и что-то не увидел, то ли от того, что я очень велик сделался, я ногою зацепился за что-то. "Наверное за звезду, -подумал я. - Все звезды накормлены и ярко горят, а эта одна черная -голодная. Сейчас отцеплю и накормлю". Я нагибаюсь и не пойму в чем дело. То не звезда, то за мои новые красные брючки ухватилась зубами соседская черная собачонка. "Отпусти, я тебе каши дам", - говорю я ей и поворачиваюсь за кашей. А каши нет. "Да отпусти же," - говорю я и дрыгаю ногой. Собачонка отлетает в сторону и скалится. Я ничего не понимаю. Где каша? Я ищу звезды - и звезд нет. Я оглядываюсь.             Наверху, высоко в небе горят звезды, а я, оказывается, уже спустился с небес на землю, и здесь нет ни звезд, ни каши.
       "Ну нет и не надо", - думаю я и говорю: "Подойди я тебе тогда поглажу". Собачонка рычит и не подходит. "Какая она глупая, злая", -думаю я и предлагаю: "Давай играть". Собачонка рычит и норовит укусить за руку. "Да ну тебя. Не хочешь и не надо". Отмахиваюсь я и отхожу от нее.  Собачонка за мной. Я побежал и она не отстает, будто мы в пятнашки играем. "Догоняй, догоняй, не догонишь!", - кричу я. Мне легко бежать. Я, как великан, запросто горы перешагиваю, моря, ровно лужи, перепрыгиваю, густые леса между ног пускаю. У реки остановлюсь, водички попью, подожду, пока там собачонка моря и горы оббежит, услышу: она тявкает, меня догоняет, засмеюсь и дальше бегу.
       А жизнь хороша кругом! Солнышко светит и греет, снежные горы зайчики пускают, деревья листвой шумят, птички поют. Я с солнышком ласкаюсь, нежные листочки поглаживаю, с птичками пересвистываюсь, жизни не нарадуюсь.
       Но что такое?! Собачонка не отстает, все тявкает и тявкает. Я припустил от нее, ветер в ушах засвистел, а собачонка не отстает. "Вот привязалась глупенькая" -- думаю я.-- Все равно не догонишь!", -- кричу я и смеюсь.
       Бежал я, бежал и устал, надоело. Не хочется больше бежать, да надо – собачонка-- то догоняет. Надо и не хочется. Мне бы заплакать от обиды, да нельзя останавливаться - собака преследует и уже не тявкает, а гавкает. И от ее злобного голодного лая не по себе мне делается. Я передергиваю плечами. "Укусит, разорвет меня". Бежать, бежать надо, а от страха и усталости, ноги, как ватные, подгибаются. Я быстрее пытаюсь ступать, а собака еще шибче. Сил у меня меньше и меньше. Я чувствую, что во мне открылось отверстие, через которое последние силы, ровно воздух из проколотого шара, легко потекли из меня. Я чувствую, что уменьшаюсь и сжимаюсь, и из большого и великого превращаюсь в прежнего мальчика Ваню. Больше я не могу летать по небу, не могу перешагивать моря и горы. Я просто бегу по дороге. Оглядываюсь - "Гав! Гав!" - огромная, похожая на волка собака гонится за мной. "Гав! Гав!" Я быстрее от нее. А сил нет, пот градом. "Гав! Гав!" Она приближается. "Клац! Клац!" Челюсти ее стукают. Я пытаюсь крикнуть, позвать на помощь, но горло перехватило. Мурашки побежали по спине. Я заметался, ищу, где спастись, и вижу сверкающие льдом и снегом горы Кавказские, вижу уходящий в небо ледяной Эльбрус. "Туда, скорее! На великана взобраться, там она не достанет!" Лед скользкий, Эльбрус высокий. Я царапаю ногтями лед, больно ломаю ногти и лезу, карабкаюсь вверх. Взобрался и не перевожу дыхание, оглядываюсь. "О ужас!" Огромная, величиной с гору, собачища разинула клыкастую пасть и бросилась на меня. Я метнулся дальше. А дальше пропасть, яма черная - пречерная, как смерть тети и мамино платье, и не видно конца черноте той. Я не удержался и с раздирающим душу криком: "Ма-а-а-а!" упал в пропасть.
       Я лечу и трепещу от страха. Я вгляделся в черноту и похолодел от ужаса. На дне меня поджидали скалы и камни. Были они острые, злые, ничего никому не прощающие, каким я был когда-то. Я ищу за что бы ухватиться и спастись. Хватаю, хватаю руками черную пустоту и лечу вниз. Вот я ухватился за свои любимые игрушки: машины, пистолеты, домики, прижимаю их к груди и лечу, лечу вниз. "Не спастись", -понимаю я и выпускаю их из рук. Сжался в комок, застыл от ужаса.
       И тут меня осенило! "Ведь я уже не тот. Я не тот, каким был когда-то. Я, я другой. Я, я не злой, я не гордый, я добрый. Я, я, я жалеющий, я кашей людей кормил..."
       И что родилось во мне, то и спасло меня. Поверх страшных камней легла белая пелена. Я проваливаюсь в нее и дрожу, жду удара. Спиной я чувствую, что медленно погружаюсь во что-то мягкое и тёплое, как в пуховую перину, на которой сплю. Я лежу с затаенным дыханием, боюсь пошевелиться. Не верю, что спасен и во мне жизнь. Или нет во мне жизни, я умер, и что это тогда будет означать "умер, смерть?" Я хочу встать, поднять руки и не могу. "Я умер?" - спрашиваю я себя и открываю во сне глаза. "Нет, нет, я жив. Везде мрак, а наверху свет-- это отверстие в пропасти. Вот какие-то головы видны - это люди заглядывают, меня ищут. Я жив, жив",- понимаю я и во всю грудь вздыхаю и не могу надышаться.
       Мне хочется быть с людьми, где свет. Среди людей по банту на голове я различаю Машу. Она тоже протягивает ко мне руки и зовет и плачет. Я пытаюсь встать и не могу. Пытаюсь поднять руки, стоит мне их чуточку приподнять и я достану руки людей и они помогут мне выйти из пропасти, и не могу. " Неужели я умер? Смерть! Что это, кто это -смерть?! Или я жив? Почему же тогда не двигаюсь? Где мои силы?"--спрашиваю я себя.
       И стал я вспоминать, что случилось со мной. Вспомнил, как кормил людей, как вырос в великана, как летал я к звездам, как славили меня звезды и как забылся я в этой славе. Вспомнил я, как забыл накормить собачонку, как она от обиды и голода сделалась огромной и злой и чуть не загрызла меня. Вспомнил, как убегал от нее и упал в пропасть. "Вот оказывается в чем дело, - догадался я, - если сто накормил, а одну забыл, то и остальное не в счет. Кормить надо не для себя и своего величия, а для одной, всеобщей жизни. А я, глупый, этого не знал. Если бы у меня сейчас была каша, я не успокоился бы, пока всех не накормил. "Где же мне взять кашу?", - спросил я себя и ответил: "Как где? Она ведь во мне! Поэтому-то люди и ищут меня, тянут ко мне руки. Они хотят есть. Когда я выйду на свет, не успокоюсь, пока не накормлю всех!"
       И с желанием этим я родился для жизни снова. В душе моей загорелось горячее духовное чувство. Богатырская сила этого изнутри идущего чувства разливалась по всему телу и требовала выхода. И я двинулся, чтобы отдать его. Я распрямился и протянул руки, и тут же многочисленные руки людей подхватили меня и вытащили из пропасти, вывели из темноты. И я проснулся.
       Я открыл глаза и испугано приподнялся на постели. Маша громко плакала. Я бросился к ней. Я прижимал ее к груди, закрывал от невидимой опасности и сам плакал. Спросонья я плохо понимал, что напугало сестру. Я боялся одного - сейчас из темноты выскочит злая собака и набросится на нас. Я встряхивал головой и всматривался в темный угол, нет ли там собаки.
       Вскоре Маша перестала дрожать и плакать. Тогда и я успокоился. Я спросил: " Хочешь есть?" Маша покачала головой. "Тогда давай играть", - предложил я.
       Я возил на машинах к Маше кукол, она укладывала их спать. Я строил из кубиков для кукол дом. А кормили кукол мы вместе. Мы заигрались и не услышали, как пришли родители. Мама вошла в дом первая. Она внесла сумки с покупками и остановилась в дверях. "Ваня! Маша!" - окликнула она нас.
       Мы бросились к матери. "Мы играли и кашу поели. Маша меня кормила, а я ее кормил. Она большую ложку держать умеет. Я Машу научил пирамиду строить", - рассказывал я матери. Она прижимала нас к груди и тихонько плакала. "Мои, мои детки", - повторяла она и целовала в темя то сестру, то меня. Я держал Машу за руку и говорил: "Мама, не надо плакать. Не плачь, мама. Мы теперь все родные!"
       С тех пор минуло много лет. Я прожил большую жизнь. И чем старше, тем чаще вспоминается детство. Думается о том, почему жизнь сложилась так, а не иначе. Вспоминается и то чувство, которое впервые родилось во мне в тот день, когда я взял ложку и накормил сестренку кашей. И отдавая свои физические силы, я узнал в себе рождение нового духовного чувства, которое сделало мое единичное существование настоящей, всеобщей жизнью.
       А не будь сестры, кем бы я был, кем стал? Любителем приключений, обжорой, скрягой или хулиганом? Но никогда не почувствовал бы жизни и не жил. Маленькая Маша так и не выросла. Она умерла в детстве. Как сейчас вижу белый гробик, милый курносый носик и красный бант в волосах.
На поминках раздавали кутью - рис с изюмом. Долго я потом не мог рис в рот брать. Но короткая жизнь Маши не прошла бесследно, она передалась мне. Со временем я понял, что жизнь состоит в служении не себе, а через отдачу себя людям и миру. И силы в этом служении беспредельны и неисчерпаемы, как и тот мир, которому служишь. Любовь - отдача, ибо жизнь не продолжится иначе. Я жил и всегда чувствовал то же горячее, изнутри идущее чувство, которое узнал тогда, в далеком детстве, когда накормил человека. И это изнутри идущее чувство жизни я называю любовью.
       Учитель закончил рассказ, и долгое время было тихо. Все также окружал нас шатер ночи, мерцал костер и небосвод. Мы не решались пошевелиться, сидели, крепко обнявшись, погруженные в сказочный мир его притчи. На всех нашло какое-то благоговение, это удивительное состояние слитности и величия, духовности и бестелесности. Мы были растворены в природе. Души наши выросли до таких широт, что были способны обнять весь необъятный мир неба и земли. Мы чувствовали, что весь мир - это наш дом. Даже далекое звездное небо стало родным и близким, по которому мы могли бы ходить, как по картофельному полю.
       - Уснули? Мечтаете? Мечтайте, мечтайте, а я пойду. Не забудьте про картошку. Главное, не обожгитесь, - сказал учитель и поднялся.
       Учитель ушел, а мы все молчали. И только лай собак, разбуженных им на краю деревни,отвлек нас. Мы зашевелились и со смехом набросились на печеную картошку. И, действительно, многие обожгли руки и губы, и все перепачкались.